Когда долго смотришь в бездну...

Начинаю осознавать, что мне всё тяжелее и тяжелее не растекаться мыслёй по древу. Да пребудет со мной сила, что ли? Мои дорогие, если увидите отсебятину, простите меня. Ибо НИЧЕГО И НИФИГА НЕ НРАВИТСЯ) Часы показывают одиннадцать вечера. Суббота уже подходит к концу, и густой ночной мрак воскресенья повисает за окном. Пушистый мех Вилки щекочет пятку: Кили босой ногой оглаживает вздымающийся от дыхания бок хаски, задумчиво облокотившись на подлокотник дивана и подперев рукой щёку. Из головы никак не идёт образ Фили, который всего несколько часов назад сидел на этом самом месте и улыбался обезоруживающей мягкой улыбкой, растягивающей тонкие губы. Если бы кто знал, сколько сил вкладывает мальчишка хотя бы в то, чтобы не пялиться столь откровенно на них, держать себя в руках, заталкивая как можно глубже желание завалить юношу на диван и обласкать его тело. - А я ведь не резиновый, - с тяжёлым вздохом обращается Кили к Вилке. Щенок, до этого равнодушно распластавшийся на полу, вдруг принимается резво перебирать лапками, рывками пытаясь подняться. Когда это ему удаётся, он бросается, мотаясь во все стороны, ко входу, царапая коготками по коврику для ног и повизгивая. Мальчишка в несколько шагов подбегает к двери и, глянув в глазок, резко её распахивает: мистеру Бэггинсу, замявшемуся на пороге и раздумывающему как раз о том, чтобы слинять, деваться больше некуда. - Ловите Вилку! – коротко выдыхает Кили, чувствуя, как тёплый комок шерсти проносится мимо его ног. Полицейский вовремя и без труда подхватывает на руки хаски, уворачивается от тянущегося к его лицу мокрого носа и шершавого языка, норовящего лизнуть всё, до чего тот дотянется, не может удержать смешка и улыбается. - Откуда же ты такой взялся? - В коробке нашёлся. А в ответ абсолютно никакой благодарности, - ворчливо отзывается парнишка, но в голосе через напускное недовольство сквозит заботливая нежность. – Проходите. Не стойте на пороге. Чайник на плите закипает быстро. Под столом на кухне, бухнувшись разом на две пары ног, засыпает Вилка, умаявшись грызть свою игрушку в виде вовремя не убранных старых шорт. Бильбо отогревает замёрзшие пальцы зажатой в ладонях кружкой, молчаливо покусывая губу. - Дважды я не извиняюсь, - нарушает повисшую тишину Кили и разбивает её холодную зеркальную гладь тёплой ехидной улыбкой, после чего вновь становится удивительно серьёзным. – Скажите, мистер Бэггинс, почему Вы пришли ко мне тогда?... И только прошу, не начинайте снова про понимание моей ситуации и прочий бред, - перебивает молодого человека мальчишка. – Вы хотели о чём-то меня спросить. Бильбо удивлённо и недоверчиво поднимает взгляд на парнишку. Не многие семнадцатилетние юноши способны быть такими чуткими, проводить параллели между, казалось бы, незначительными движениями, фразами и поступками. Не многие способны мыслить по-взрослому, а уж тем более подтверждать это действиями. Однако один такой индивид сейчас сидит прямо перед ним, прихлёбывая чай из кружки, и карие прищуренные глаза уже, кажется, нашли в его лице ответ, желая теперь проверить правдивость гостя. Полицейский неопределённо пожимает плечами, на что мальчишка с плохо скрываемым раздражением откидывается на спинку стула, покачав лохматой головой. - Удивляюсь, что Вы мне вообще признались. Странно, как Вам на это-то силы хватило, - возмущённый вздох Бильбо остаётся без внимания. – Мистер Бэггинс, это же не мне, вроде как, двадцать семь лет, если я всё правильно помню? - Да что ты понимаешь… - Что я понимаю? – тихо перебивает Кили. – Что – я – понимаю? – переспрашивает по слогам, хмурясь от удивления. – Ну-ка, скажите мне, откуда Вы узнали, что я гей? Да говорите же, ведь это Вам не сложно?! Бильбо вздрагивает от резкого оклика, чувствуя себя неимоверно маленьким по сравнению с выпрямленной от напряжения фигурой юноши. Природная стыдливость одерживает победу над выученной выдержкой, растекаясь по щекам нежным румянцем. Полицейский упоминает прочитанный им отчёт одноклассницы мальчишки, на что тот удовлетворённо кивает. - И как Вам этот отчёт? На Ваш взгляд, они во мне души не чают? Издёвка в натянутом голосе зашкаливает. Мистер Бэггинс не знает, куда и деться от пронзительного прямого взгляда, прожигающего в нём дыру. Парнишка всё смотрит и смотрит, прищурив потемневшие от переживаний глаза, не выдерживает и сам, вздыхая и вновь пододвигая к себе кружку. - Кили… Извини. Я плохо думал о тебе. - Взаимно. Наступившую вязкую тишину разрезает тонкое поскуливание Вилки. Где-то под окном резко срывается с места машина и противно гундят рассерженные друг на друга коты. Опять начинается дождь: капли дробно стучат по асфальту, по листьям деревьев, по крыше, барабанят по стеклу, разбиваясь о преграду и стекая струйками вниз. Бильбо глядит на разрисованное водяными узорами окно, на чёрную пелену за ним и ореолы горящих фонарей посреди мрачных теней. Шум дождя навевает странное спокойствие, капли выстукивают одним только им известную мантру, погружающую в омут мыслей, из которого всплывают мучающие душу вопросы. - Тебе не страшно? – язык выталкивает застрявшие, словно мешающаяся в горле кость, слова. – Ты не боишься быть вот таким? У всех на виду? - А Вы? – вопросом на вопрос отвечает Кили. – Вы не устали прятаться? Молодой человек не спрашивает: он знает, что мальчишка уже всё понял про его опасения, про осторожность и скрытность. К слову, даже немногочисленные знакомые имели привычку подшучивать над скромностью Бильбо, интересуясь, как же можно служить в полиции, будучи таким робким и стеснительным. Под столом фыркает Вилка, поднимается на ноги и, потянувшись, царапает штаны полицейского, просясь на колени. Мистер Бэггинс аккуратно подхватывает щенка под тёплое пузо, исполняя его настойчивую просьбу, и перебирает пальцами пушистую чёрно-белую шерсть. - Так странно… Я никогда не имел привычки вот так вот навязываться людям… Смех Кили подхватывает своим довольным кряхтеньем Вилка. Мальчишка хохочет, сгребает одной рукой две чашки разом и направляется к раковине, чтобы помыть грязную посуду. Тяжёлые тёмно-каштановые пряди покачиваются в такт его движениям, и на левом предплечье проступают крепкие мышцы, когда он опирается на столешницу. Бильбо смущённо смотрит ему вослед. Им двоим сейчас не нужны лишние слова, они и без них прекрасно понимают друг друга. Удивительным образом не сказывается даже разница в возрасте, а ведь десять лет - это отнюдь не мало. Мобильный звонит неожиданно резко. Кили оборачивается и успевает заметить, каким хмурым и сосредоточенным становится вдруг потеплевшее каких-то пару секунд назад лицо полицейского. Бильбо бросает взгляд украдкой на мальчишку, нажимает кнопку вызова и уходит в коридор. Подумать только, как быстро исчезает хорошее настроение, сменяясь задумчивой грустью. Голос матери в этот раз ещё более осуждающий и резкий, а её просьбы всё более настойчивы и беспощадны в своей жалости. Почему её сын не берёт домашний телефон? Неужели он ещё не вернулся к себе? А не шляется ли он с каким-нибудь парнем, завалившись под ним на кровать? И каждое такое оскорбление сопровождается слёзным желанием увидеть его, своего мальчика. Поразительная жестокость! - Уже поздно. Мне пора. Кили перебрасывает через плечо полотенце и проходит в коридор, вытирая мокрые руки. Хаски семенит следом, высунув наружу кончик розоватого языка. Когда ладонь уже ложится на ручку двери, позади раздаётся голос: - Звоните. И приходите. Мой номер непременно должен быть в вашей базе. Бильбо усмехается, усмехается и мальчишка, обмениваясь с полицейским взглядами. А после того, как за ним захлопывается дверь, Кили возвращается и опускается на диван, вытягиваясь во весь рост. От выцветшей подушки пахнет дорогим парфюмом, юноша переворачивается на бок, чтобы удобнее было ткнуться в неё лицом и вдыхать этот запах. Если бы здесь сейчас сидел Фили, то пахло бы не только терпкой цитрусовой ноткой: к аромату бы примешался ЕГО аромат, нежный, лёгкий, словно нечто воздушное, готовое вот-вот раствориться без следа. Тяжесть в паху становится более ощутимой, спасают только вовремя поджатые к груди ноги и закушенная от волнения губа. Кили пробирает мелкая дрожь, с каким-то детским испугом в распахнутых глазах глядит он на грязное пятнышко на диване и с тихим горьким вздохом срывается с места, подцепляя пальцем брелок с ключами и накидывая куртку. До ближайшего бара идти минут десять. Замёрзшего и мокрого мальчишку завсегдатаи приветствуют дружескими выкриками, а к самому столику подсаживаются двое парней, с которыми как-то юноше помогли пересечься крепкий алкоголь и желание забыться. Один вскоре уходит, но второй сидит и невзначай задевает коленом колено, бросая из-под нависшей на зелёные глаза чёлки похотливые взгляды. Стопка, другая, а за ней ещё несколько… Тёплая ладонь ложится на бедро, разглаживая складки спортивных штанов. Кили хочет убрать руку, но перед взором всё начинает медленно куда-то плыть, и пальцы, неловко скользнув по коже, переплетаются с пальцами парня. - Подожди, не пей, - с тихим смехом у него отбирают очередную стопку, и на стол ложатся несколько купюр. Чужое плечо в качестве опоры и плохо освещённый коридор, ведущий в крошечную подсобку, чаще всего используемую такими же парами, как и они сейчас. Скрип задвижки заглушает стон Кили, когда по ногам мягко сползают штаны вместе с боксерами, а губы принимаются скользить по твёрдой плоти. Юноша внизу улыбается, думая, верно, что это на него так сильно встал у мальчишки, и ещё упорнее помогает себе языком, руками расстёгивая молнию на джинсах. Он не знает, почему так хрипло выдыхает Кили, вцепившись пальцами в короткие вихры на его затылке, не видит искажённого запрокинутого лица с заломленными бровями, только удивлённо замирает на мгновение и резко подаётся назад, чувствуя в горле обжигающее тепло, отплёвывается и со злостью вслушивается в чьё-то чужое имя, произнесённое мальчишкой вслух. - Гандон! Кили молча сносит грубый тычок в плечо и отборную ругань, пока парень застёгивает на себе обратно джинсы. Ноги заплетаются в спущенных штанах, поэтому юноша неловко натягивает их на бёдра, вновь отлетая в сторону – это выскакивает за дверь его случайный знакомый, не переставая материться. Покрытая пылью лампочка моргает пару раз и потухает, а когда загорается вновь, в подсобке никого уже нет.