Друг друга отражают зеркала

Тихо сердце, как осень, горит, словно в красное зеркало леса загляделось, не чувствуя веса, с отраженьем своим говорит… Только кто же войдет в этот лес, наважденьем его заворожен, осторожно, пока он возможен и пока он совсем не исчез? (Иван Жданов)

В ушах шумело, словно за время перехода через пространственную дыру кто-то успел огреть Цинцю по затылку. Но физически с ним все было в порядке, во всяком случае пока. То ли это была реакция на ауру Синьмо, то ли так ощущалась полная зависимость. — Кто бы мог подумать, что учитель уже успел соскучиться по этому ученику! — император тенью прошел мимо большого окна. Повертел в руках чашу с благовониями, поставил обратно и резко приблизился. — Так спешил остаться со мной наедине? Остался. Что дальше? Шэнь Цинцю очень хотел бы ответить «Это ты мне скажи, что дальше» или «Что тебе надо?». Но кровожадный выродок не признавал компромиссов. Если он подталкивал к сделке, — значит, добивался чего-то такого, что не мог заполучить силой. А получив — расправлялся со всеми, кто не был ему верен изначально. Любого другого Шэнь Цинцю уже умолял бы о милости. За его спиной осталась духовная школа. Он понимал: даже если заклинатели отобьются, при таком столкновении сил от пика мало что останется. Но вздумай он упасть на колени сейчас, — только выставил бы себя ничтожеством и обеспечил адептам Цинцзин гарантированную смерть. С точки зрения Цинцю, это было довольно смешно. Ло Бинхэ победил — и не мог воспользоваться плодами этой победы. Цинцю устал и был бы не прочь сдаться даже просто в обмен на возможность уйти в перерождения. Но единственная реализуемая цель, которую ему оставили, — не дать императору доступ к еще большей силе и власти. Нужно было что-то делать. Что-то говорить. А он мало того что ничего не мог, так еще и ничего не соображал. Под непроницаемым взглядом демона думалось плохо и страх холодил кончики пальцев. Шэнь Цинцю избегал смотреть на него, вместо этого вцеплялся взглядом в предметы. Полоса света на подоконнике. Знакомый узор на покрывале. Яблоневая ветвь, выведенная тушью. Медь грубой чеканки. Окруженный едва заметным теплым свечением гладкий, словно живой, нефрит… Разрозненные фрагменты никак не хотели складываться в общую картину. Да и само усилие выглядело лишенным смысла — император был в слепой демонической ярости. Казалось, сейчас тут все и так вот-вот превратится в обломки. — За кого ты беспокоишься? — глумливо поинтересовался он и потянулся рукой к лицу Цинцю. Тот отмахнулся, высвободив ци при ударе. Запоздало спохватился: это что? Попытка воина убить врага — или истерика напуганной наложницы? Позорище. Император взвыл, но тут же подавил крик. Не слепой крик боли, какой издал бы любой нормальный человек с отсеченным запястьем. Скорее, вопль раздражения и досады, когда со всего маху натыкаешься на предмет, который сам же оставил на проходе. Он даже не стал одергивать руку, просто дождался, когда пальцы сформируются заново. И тут же сомкнул их на нижней челюсти своего пленника, вынуждая поднять голову. — Ну так ради кого такое самопожертвование? — спросил он с любопытством. Боль словно отрезвила его, вернула самоконтроль. Шэнь Цинцю, не обращая на него внимания, смотрел в пол и пытался думать. Демон пригнулся, втянул носом воздух, словно идущий по следу зверь. А потом и вовсе присел на корточки, на мгновение встретившись глазами с Цинцю. Вскочил, улыбнулся шире: — Ага, называешь выродком, но позволяешь к себе прикасаться. Как типично для тебя. Цинцю поднял взгляд. К оскорблениям у него был иммунитет, а вот ход мыслей окружающих порой обескураживал, как текущая вверх вода. Император насмешливо смотрел на него и белозубо скалился, но… он был в бешенстве. В таком бешенстве, что с трудом удерживался на месте. «Ого!» — подумал Цинцю. — Что? Может, это неправда? — участливо откликнулся Ло Бинхэ. — Еще скажи, что ты не хотел. Или что тебе не понравилось. Не поздно ли скрывать свою гнилую натуру? Он придвинулся слишком близко и снова коснулся лица Цинцю. На этот раз убаюкивающе-мягко: жестом сожаления и нежности провел пальцами от виска к ключице, от скулы к подбородку. По кончику носа и совсем невесомо — по линии рта. Цинцю понимал, что за этим не стоит ничего, кроме насмешки, но даже такие простые прикосновения вызывали отклик глубоко внутри. Успокаивали и волновали. Цинцю поймал себя на том, что подстраивается под дыхание демона. Он ощущал себя беззащитным и жаждущим. Так мог бы чувствовать себя огонь, когда кто-то дует на угли. Тело успело привыкнуть к весенним играм, и после нескольких дней одиночества накопленная энергия окатывала изнутри стирающими эмоции вспышками. Было самое время уйти в частичную медитацию, но Цинцю только стоял нахмурясь и злился. Перспектива того, что его будут лапать, вызвала неожиданно сильный внутренний протест. — Ну, расскажешь, ради чего ты так стараешься? Или сначала нужно напомнить, кому ты принадлежишь?.. — Демон, как обычно, нес всякий провокационный бред, и мягко звучащий голос словно вводил в транс. — Вместо того, чтобы искать моего покровительства, ты снова цепляешься за всякие отбросы. Не думаешь, что я могу вернуться туда в любой момент? Удержи меня. «Нашел дурака», — мысленно фыркнул Цинцю, но тут ему, наконец, удалось собрать мысли в одно предложение. — А говорил, что ни с кем меня не путаешь, — сказал он и с интересом посмотрел в глаза. Он держался так, словно они только начали разговор. Так было правильно. Никакие слова и намерения Ло Бинхэ не имели значения. Важным было только то, что решил он сам. Его собеседник, чуть улыбнувшись, убрал руку. — Считаешь, вас можно перепутать? — мягко спросил он, и Цинцю чуть не захлебнулся ядом этих слов. Демон еще на пару секунд задержал на нем взгляд, полный деликатного сожаления, а потом развернулся и ушел. Как только за ним закрылась дверь, Шэнь Цинцю сложил печать. Он уже не сомневался, что увидит. На его ладони подергивала световыми крылышками стрекоза-вестница. Слать ее было некуда, а уничтожать не хотелось, и он просто ссадил ее на подоконник. Лег на кровать, обняв себя руками, и принялся подводить итоги. Успех был невероятный. Прямо-таки фантастический. Ло Бинхэ больше не недосягаем, им можно манипулировать. Ценой этого успеха было то, что у Цинцю от отвращения к себе сводило желудок. Он мысленно повторял, что это не его мнение, это мнение ублюдочного императора и чем оно хуже — тем лучше. Помогало не очень. В конце концов, это было неизбежно. Цинцю нравилось видеть восхищение в глазах воображаемого демона. Нравилось, что Бинхэ из другого мира пожал плечами на вопрос о рабстве. А когда он сказал «я предупреждал, что все равно узнаю» так напористо и виновато, словно ожидал взбучки, Цинцю как будто из выгребной ямы вытащили. Но у всего есть оборотная сторона. Оборотной стороной взаимодействия с двойниками Ло Бинхэ было то, что теперь Цинцю лежал скрючившись на кровати и мучительно хотел провалиться в диюй. Потому что защищавший его ученик фальшивого Шэня был с ним знаком три дня. Воображаемый демон — одну ночь, не говоря уже о том, что был воображаемым. И только Ло Бинхэ знал его, как никто. Его тело, его душу. И смотрел на него как на рисового червя в тарелке. Невозмутимо, словно гость, который не хочет расстраивать хозяев указанием на их оплошность и просто ждет, когда они отвернутся, чтобы вытряхнуть эту дрянь на пол… В таком состоянии его и застала служанка. Та, которую он увидел первой после воскрешения. — Господин вернулся! — от радости она всплеснула руками. — Не желает ли господин отдохнуть с дороги? Может быть, подать обед? Или я могу почитать господину! Цинцю взглянул на ее беззаботное лицо, и на него накатило ощущение, что он вернулся домой. Все бы ничего, но эта девица знала, что Ло Бинхэ шляется к нему по ночам. С другой стороны, она была то ли не от мира сего, то ли считала, что так и надо. А может, думала, что, оставшись наедине, они под покровом тьмы потрошат девственниц и черных кошек ради укрепления мощи империи. Ну или чем там еще занимаются заклинатели в представлениях простонародья? — Скажи, тебя разве не удивляет, что твой император ходит сюда так часто? — скрепя сердце спросил Цинцю. Вдруг она воспитывалась при храме или в богатой семье и настолько невинна, что не понимает его положения… — Нет, — она спрятала смущение за поклоном. — Чему удивляться? Господин очень красивый… Размечтался, называется. Ладно, не смеется — и на том спасибо. — …и добрый. Цинцю нахмурился. — Дитя, если хочешь пережить этот год, никогда не произноси ничего подобного вслух. Особенно при твоем хозяине, — предупредил он. Она заулыбалась непонятно чему: — Как будет угодно господину! Цинцю мысленно закатил глаза — еще одна бестолочь на его голову. Он отослал шуструю девицу за чаем, высунулся в коридор и поманил одного из стражников. Перебрав в уме эксперименты, которые можно было бы провести над остатками руки императора, он от греха подальше решил ее просто выбросить. — Убери это, — велел он. Стражник, несомненно, опознал в изуродованном куске плоти человеческую конечность. Он попытался выспросить, что произошло. Цинцю ответил, что непрошеным гостям здесь не рады. Рвение служивого тут же угасло. Он с первого взгляда просек, что перед ним не просто смазливый дядька, а бессмертный совершенствующийся. Один из немногих выживших. А значит, охранять гостя следовало не столько от опасностей, сколько от надоедливых самоубийц. Цинцю зверски бесило, что императору служат не только демоны, но и люди. Но поделать он с этим ничего не мог. В конце концов, кто был в этом виноват? Он и такие, как он, а с остальных какой спрос. — Кто убирал комнату три дня назад? Здесь был предмет, похожий на темное стекло. Или его осколки, — сказал он служанке, осмотрев пол. Сейчас он больше всего на свете хотел знать, как там дела у фальшивого Шэня. И удивлялся сам себе: где были его мозги, когда он решил сломать артефакт?! Цинцю не знал, какие заклинания на него были наложены, но умел придавать части свойства целого. Так что, по сути, ему хватило бы крошечного обломка. Увы, никто из трех служанок подобного мусора не видел, и на полу не завалялось ни кусочка. Это было досадно. То ли от беспокойства, то ли из-за многочасовых прогулок по Цинцзин, после возвращения комната казалась Цинцю тесной и душной, хотя была в разы больше, чем вся Бамбуковая хижина. Ощущение сдавленности прошло, когда он догадался распахнуть окна. Ветер стер границу между домом и парком. В том, чтобы оставаться в комнате, были свои плюсы: лежанка с подушками, книги, чай. Есть Цинцю расхотелось в принципе, а вот чай ему по-прежнему нравился. Он был ближе к восприятию природы, чем к телесным удовольствиям. Цинцю сосредотачивался на тонком аромате и выкидывал из головы все остальное, неприятное и тревожное. Он ожидал, что император заявится вечером. Но тот так и не пришел. Цинцю ждал его, то и дело впадая в оцепенение, почти не вслушиваясь в то, что читала служанка. Он помнил свое решение унизиться, дать демону наиграться, чтобы их общение не перешло в стадию отрывания конечностей. Но сейчас Ло Бинхэ связал бы изменение в его поведении с пребыванием на Цинцзин. Нельзя было дать понять, что ему не все равно, что будет с обитателями пика. А значит… Значит, Цинцю продолжит вести себя как раньше, а насчет другого мира скажет, что это просто иллюзия. И посмотрит, как Ло Бинхэ станет доказывать ему обратное. Должны же и у него быть в жизни развлечения. Под эти мысли он заснул, а проснулся уже утром. Было пасмурно. Ночью шел дождь и воздух пропитался влагой, на пол натекла вода. Кольнула мысль: может быть, демон приходил и просто спал рядом, как делал это в первые дни, а потом ушел ни свет ни заря? Цинцю осмотрел вторую половину кровати. Постель на ней выглядела нетронутой. Накатившая смутная тоска побудила его вспомнить увиденный ночью сон, не стершуюся его часть: воображаемый демон проглотил светящуюся жемчужину и впервые в мыслях Цинцю принял человеческий облик. Его лицо выглядело так же, как у Ло Бинхэ в ту ночь, но он был в одежде, а в его руке поблескивал снежной белизной меч. И Цинцю еще во сне удивился: как может такой клинок слушаться демона? Он продолжил размышлять над этим за чаепитием, укутав ноги вычурным покрывалом с кистями. Если бы не внутренняя шелковая набивка, Цинцю принял бы его за свадебную скатерть. Окно он не закрыл, было ветрено и сыро, и мучил соблазн залезть обратно под одеяло. Было очевидно, что второй Бинхэ заполучил свое оружие в юности, когда демоническая печать еще не была снята с его крови. Но чем объяснить, что меч повинуется ему сейчас, когда в нем преобладает темная ци? Заметь Цинцю этот клинок в руке незнакомого совершенствующегося — решил бы, что это человек непревзойденных моральных качеств. Но настолько непревзойденных, чтобы это перевесило демоническую ауру? «Да его бы уже взяли живым на Небо!» — с сарказмом подумал Цинцю. К тому же ему доводилось наблюдать за реальным владельцем этого меча, и тот Бинхэ вовсе не выглядел эталоном непогрешимости. Так что Цинцю понятия не имел, что все это значит. Чем больше он об этом думал, тем сильнее жалел, что демоны не обменялись хотя бы парой ударов тогда, в пристройке. Хотелось посмотреть на этот меч в деле. А больше всего — оценить, как бы он ощущался в руке. Ло Бинхэ он в этом мире не достался, и у других адептов Шэнь Цинцю его тоже не видел. Не то чтобы это было поводом на что-то надеяться, но… он хотел этот меч себе. Император мог сколько угодно считать себя неубиваемым, пока имел дело с темными тварями. Однако сила, направленная и приумноженная божественным оружием, — совсем другое дело. Один удар мог бы положить конец и хвастовству Ло Бинхэ, и его бессмертию. Правда, до этого демон сумел одолеть сильнейших мечников — шисюна Юэ и лорда Вэня. И все же это не значило, что Цинцю не выпало бы шанса. Плюс оставалось главное препятствие — демоническая кровь. Однако здесь была лазейка. Кровь мешала Шэнь Цинцю направлять ци вовне, но почему-то только на втором ударе. Словно император надеялся, что первого не будет. «Да нет, не настолько же он идиот, — думал Цинцю. — Может, ему зачем-то нужно точно знать мой уровень?» Иного ответа он не находил. Цинцю подумал, стоит ли ему прикидываться слабее, чем он есть, но ни до чего умного не додумался. Днем он от делать нечего показывал служанке говорящих стрекоз. Стрекозы цитировали цзиньтиши и привели девицу в неописуемый восторг. Цинцю не придавал особого значения ни им, ни девице, ни собственной жизни, если на то пошло. Но эти моменты были пронизаны странным уютом и спокойствием, словно мира за пределами комнаты не существовало. В каком-то смысле так оно и было. — А не случалось ли такого, что император к кому-то сватался, а ему отказали? — спросил он служанку. — Да кто же такому откажет? — простодушно вздохнула она. — Что, совсем никто? — уточнил он. Служанка помотала головой. Судя по ее лицу, ответ явно выходил за рамки ее фантазии. Получалось, что император позарился на фальшивого Шэня, а тот его послал. Цинцю обсасывал эту мысль минут двадцать, а потом чуть не подавился чаем. До него дошло, что человеком, который отверг императора, был он сам. По крайней мере, именно на это намекал другой Бинхэ. Это было, конечно, крайне экстравагантное определение его отношений с учеником. Но Цинцю был в том отчаянно бедственном положении, когда человек открыт новому. Он принялся перебирать в памяти все, что могло в прошлой жизни связывать его с Ло Бинхэ. Как назло, ничего важного он не вспомнил. Да, только попав на пик, сопляк воспринимал Цинцю со щенячьим восторгом — но точно так же относились к учителям и наставникам прочие ученики. Еще какое-то время он смотрел на Цинцю с недоумением и обидой. А потом к его лицу навсегда приросла почтительная, умеренно льстивая маска, из-за которой его ненависть никогда не проявлялась в полную силу: вечно склоненная голова, полуопущенные ресницы, взгляд куда угодно, только не в глаза. Однажды сопляку всыпали за то, что поймали возле купальни, где Цинцю смывал с себя кровь и пыль. А заодно — ощущение колена между ногами, локтя на горле и прочих прелестей неожиданного визита шиди Лю (вот уж из кого одна своевременная порка сделала бы человека!). Но подобные инциденты с учениками не были чем-то из ряда вон. Юные бездельники получали свою порцию палок за все подряд. Каких только нелепостей не случалось! Эти мартышки сплетничали, кто из мастеров храпит или говорит во сне, обсуждали их парное совершенствование и вышивку на штанах. Кто-то подслушивал переговоры между горными лордами. Кто-то нечаянно портил при стирке нижние одежды наставника. Это не говоря о вполне целенаправленных попытках телесного опыта — и не с подглядыванием, а с сованием своих отростков в любую зазевавшуюся дыру. Суровой дисциплины в школах хватало на то, чтобы от взаимодействия двух полов не появлялись дети. Но полностью обуздать человеческую природу невозможно. Те, у кого это выходило, становились бессмертными. Из остальных получались хорошие охранники, солдаты, охотники на нечисть. Пару раз Шэнь Цинцю видел, как Бинхэ и Инъин сидели ночью на склоне, тесно прижавшись друг к другу, но не придавал значения. Чужие шашни не его дело. А случись чего — и он без сожаления выгнал бы обоих. Чем меньше дурней-адептов, тем спокойнее жизнь горного лорда. В любом случае, все это было до Бездны. В последний день состязаний Бинхэ, уже стоя перед разломом с сияющей на лбу меткой, умолял пощадить его и позволить остаться. Кто знает, насколько искренне, да и какая разница… А местом их следующей личной встречи стала уже Водная тюрьма. Там отвергнуть ухаживания демона Цинцю не смог бы при всем желании. Из всего выходило, что ученик фальшивого Шэня заблуждался. Но если так, каков источник этой ошибки? И не значит ли это, что он ошибался и в остальном? После короткой медитации Цинцю принялся искать ответ заново. Он отлично знал, как выглядят страсть и похоть. Гораздо лучше, чем хотел бы. Они стояли за самыми уродливыми проявлениями человеческой суеты, и его память по первому же запросу выдавала горы этого мусора. Он помнил, как неуклюже таращился на Инъин Мин Фань, силясь изобразить нечто вроде братской привязанности, и как трусливо косился на нее же его ближайший приятель. Помнил липкое внимание Хайтан, не замечающей вечно заглядывающего ей за воротник брата. Взгляды клиентов весеннего дома на танцовщиц. Обжигающую откровенность в гневно распахнутых глазах Лю Цингэ. Искаженное страстью лицо яоцзин на непристойной гравюре, на которую наткнулся в книжной лавке. Помнил, как не сводила глаз с Ло Бинхэ Ша Хуалин во время их первой встречи, и как воровато скользнул по его фигуре жадным взглядом прошлый глава Хуаньхуа… Но сколько бы он ни пытался вытащить из памяти вожделеющий взгляд Ло Бинхэ, направленный на него самого, — ничего не получалось. Только тихое обожание в детских глазах, отчаянное непонимание и — уже перед Бездной — слезы. Все. Дальше — только ненависть. «Может, имелось в виду, что я столкнул его в Бездну?» — думал Цинцю. Но в этом не было никакой логики. Фальшивый Шэнь сделал то же самое, однако его ученик не завел гарем, если не соврал, конечно. Да и отвергнутым не выглядел… Вечером вместо чтения на ночь Цинцю спровадил служанку на отдых. Забрался под одеяло, спрятал лицо в подушке и закрыл глаза. Образ воображаемого демона было проще всего вызвать через воспоминание. Вместо того, чтобы сосредоточиться, достаточно было позволить себе расслабиться — и… вот он снова стоит на четвереньках, считывая черточки «Ло» со своей спины… стоп, какого гуя! Ему нужен тот момент, когда он еще в одежде! — Подожди, мне надо поговорить. Мягкий смех: — Говори. Цинцю так бы и сделал, если бы его не отвлекали ворсинки ковра под ладонями и скольжение языка вдоль плеча. — Как мог такой меч выбрать демона? — Как ты сам мог выбрать демона? — тут же прозвучало в ответ. — Не знаю, — сказал Цинцю. — И как? — Никак, — ответила пустота голосом воображаемого демона. — Не было никакого выбора. — Был, — возразил Цинцю. Он чувствовал себя задетым, но раздражение отступило под напором ощущений. Кончик заостренного языка вдавился в центр сфинктера подчеркнуто медленно, давая как следует прочувствовать происходящее. И только раскрыв до нужной ширины, по-хозяйски скользнул внутрь. Небольшая пауза в разговоре, дрожь во всем теле, первое, еще слабое желание разрядки… Осколок реального воспоминания, очищенный от прежних эмоций. — Правда? И ты выбрал демона? — все тот же смех в голосе. — У меня всегда есть выбор! — огрызнулся Цинцю и резко открыл глаза. Видение рассеялось, а возбуждение никуда не делось. — Сделай это, — тихо произнес голос в голове. — Сделал бы, если бы ты был рядом. — Я всегда рядом. — Потом, — сказал себе Цинцю. Ему надо было еще как-то пережить визит императора. — Ты хочешь делать это только с ним? — удивился голос. — Я вообще не хочу это делать. — Цинцю встал с кровати и прошелся по комнате, посмотрел на парк. Полумрак тревожил. Зря он все-таки прогнал служанку. Или зря отказался? Он не понимал. Весенние развлечения не казались ему чем-то целесообразным. С другой стороны, он все равно этим занимался, следовательно… Цинцю был скромен в своих амбициях. Он вовсе не считал, что нужно непременно быть лучшим во всем, что делаешь. Достаточно входить в первую пятерку. А лучше — в тройку. Обычно ему это удавалось. Он был первым в игре на гуцине, вторым — по влиянию в клане, третьим — в мастерстве владения мечом… Даже с красотой ему повезло. Раз уж он ступил на стезю порока, не будет ничего удивительного, если он в итоге напишет об этом полезный трактат и владелицы весенних заведений выстроятся к нему в очередь за наставлениями. Тем более, что ума этот предмет не требовал, а опыта, пусть и одностороннего, у него уже было навалом. Просто сейчас ему и так было о чем подумать. Например, о том, кто такой фальшивый Шэнь. И действительно ли он так хитер, что использует одного демона против другого, или так глуп, что верит им обоим… Цинцю сел на ковер и принялся медитировать. Когда он закончил, был уже рассвет. Император так и не пришел. — Надеюсь, он сдох где-нибудь. Хотя тогда об этом бы уже объявили. — Если Цинцю от чего и страдал, то точно не от нехватки собеседников. — Беспокоишься, что он сейчас кого-нибудь осеменяет? — воображаемый демон был той еще язвой. — Беспокоюсь, что он кого-нибудь убивает. Потом придет и притащит мне очередной сломанный меч. — Этот? — демон, уже снова в человеческом облике, с усмешкой потянул клинок из ножен. Цинцю прикусил губу. — Ладно. Надеюсь, это просто его способ показать, как я ему отвратителен. — Ты же знаешь, он вернется. Цинцю действительно это знал. — Ты слишком беспокоишься, — слова осели влажным дыханием на виске. — Это не пойдет на пользу твоему совершенствованию. Цинцю раскрыл глаза. Судя по положению теней, было еще слишком рано. К тому же для него смена дня и ночи больше не имела значения. Он искупался, высушил волосы и залез под одеяло — просто потому что мог. Спать не хотелось, хотелось мечтать, чем он и занялся. Мечтал бывший лорд Цинцзин, конечно же, о мече. Сюя выглядел чем-то похоже, но вычурнее и мощнее, светлая сталь была теплого оттенка, ближе к перламутру. И, конечно, Цинцю с благоговением относился к нему и к памяти о нем. Но если бы ему нужно было одним словом охарактеризовать меч второго Бинхэ, он бы сказал «идеальный». Узкий, предельно простой, мерцающий изначальным белым. В памяти царапнулась фраза «Я знаю, у него лучше меч». Тогда она прозвучала простой констатацией факта, но сейчас Цинцю не понимал, как можно было прилюдно оскорбить свое оружие. Совершенство. Так звался бы этот клинок, если бы им владел Шэнь Цинцю. По сравнению с ним все мечи, которые Цинцю видел до этого, были претенциозными и какими-то цветастыми. У шисюна Юэ сталь отливала сиянием небес. Меч Лю Цингэ казался позолоченным, пока в пылу поединка по лезвию не рассыпались красные искры. Тогда возникало впечатление, что он отражает горящее неизвестно где пламя. Меч Вэнь Цинвэя был словно обмазан фосфором. У Му Цифана — цвета серебра с чернью. У Шан Цинхуа — выглядел неплотным, льдисто-стеклянным, казалось, что он сейчас то ли развалится, то ли растечется лужей. И все они словно компенсировали что-то своими размерами… Цинцю был уверен, что этот клинок способен на многое. Правда, его аура не ощущалась, но он и выглядел никак, пока не присмотришься. Еще он был уверен, что тот меч никогда не выбрал бы его — носителя демонической крови с двумя дурацкими целями: самоубиться или убить бывшего ученика. Это даже не было предположением: когда он получал свое духовное оружие, они уже друг друга не выбрали. Сейчас, коснувшись рукояти, он вполне мог схлопотать удар ци — чтобы не зарился на чужой клинок, бездарно лишившись своего. Но Цинцю это не волновало. Его не волновало даже то, что он не мог покидать комнату. Если Ло Бинхэ воскресил его, чтобы уравновесить истощенные ресурсы этого мира, — тогда он сам принесет ему меч, чтобы Цинцю сражался на его стороне. «Посмотрел бы я, как ты меня заставишь», — хмыкнул он. Еще была вероятность, что его воскресили, чтобы подменить фальшивого Шэня, — или использовать его как заложника, если бы фальшивый Шэнь вдруг воспылал братской любовью к своей копии… Все это выглядело изрядным бредом. Однако еще месяц назад у Цинцю вообще ни одной версии не было. Как и ни одной удачной попытки развести демона на эмоции. Так что он считал, что весьма неплохо продвинулся, пусть и понятия не имел, куда. — Отгадай загадку, — сказал он днем служанке. — Как можно быть в двух местах одновременно? — Да откуда же мне знать ваши духовные премудрости, — вздохнула она, склонившись, и это разозлило Цинцю. — Выпрямись! Стой нормально, мне не нравится разговаривать ни с твоей спиной, ни с твоим затылком. Девушка перепугалась, и Цинцю еле отскреб ее с пола, пригрозив, что иначе выгонит. После этого служанка какое-то время стояла, как солдат в карауле. Затем перевела дух, пролепетала нелепые благодарности. А вскоре уже хихикала, что ей разрешили говорить, задрав нос, и теперь она чувствует себя важной госпожой. — То, о чем я спросил, не касается совершенствования, — Шэнь Цинцю бесцеремонно развернул ее лицом к проблеме. — Эта ничтожная ничего не знает о способностях демонов. Нам разрешено бывать лишь на человеческой половине дворца. — Она опять склонилась в поклоне, и Цинцю еле удержался от того, чтобы швырнуть в нее чашкой. — Забудь про демонов. Это что-то, что могут все. Каждый может быть в двух местах одновременно, — он постарался максимально точно передать слова второго Бинхэ. — Господин имеет в виду сон? — удивилась она. — Молодец. За догадливость даю тебе еще один вечер отдыха. Девица скуксилась: — Но мне нравится читать господину! — Ну нравится — читай. И узнай, нельзя ли принести сюда гуцинь? — Я сейчас же узнаю, — она убежала, а Цинцю закусил костяшку пальца. Его раздирали смех и досада. Сны! Конечно, тот Бинхэ говорил про сны! Но у этой теории были свои недостатки. И первый, который Цинцю не мог объяснить, — в его сновидения император не вмешивался. Причем он тут же обнаружил вмешательство второго Бинхэ. Он неестественно быстро уснул после передачи ци, и ему приснился лес. Просто лес, ничего больше. Пробивающееся сквозь кроны солнце, островки травы в желтых пятнах света, мотыльки, роящиеся над цветущим кустарником. Там было непривычно спокойно и радостно. Цинцю, как большинство людей, плохо запоминал сны. Но был уверен, что все остальное, включая кошмары о Водной тюрьме, в которых ничего не происходило, — это только его. Даже воображаемый демон в его снах вел себя благопристойно, хотя бодрствующему Цинцю нравилось представлять их близость. Так что приснись ему какая-нибудь мерзость в духе императора, он бы такое точно не пропустил. Второй странностью было то, что на сновидениях паразитировал могучий демон снов, и звали его отнюдь не Ло Бинхэ. Но Цинцю решил, что раз оба Бинхэ смогли стать императорами мира демонов, видимо, заодно они подчинили и древнего Мэнмо. Сам он на месте старика просто удрал бы от них в сон и наслал на них такие ужасы, что они пожалели бы, что на свет родились. Но Мэнмо, похоже, польстился на почести. Или умер. Бывает.