Расстрел

      Олежа почувствовал что-то неладное, когда по всем новостям стали крутить один и тот же видеоролик: как взрывается супермаркет.       Дима смотрел на это действие с восхищением, неумолимо перелистывая каналы.       — Тебя зацепили видеокамеры. Если бы не дым от пожара, они бы смогли увидеть твоё лицо. Представляешь?       Олежа внимательнее всматривается в экран телевизора и непроизвольно вздрагивает.       Именно он стоял там, в самом проходе.       Но ему не было страшно.       — Странно.       Дима посмотрел на него косо, зло. И Олегсей почувствовал что-то неладное. Сердце нервно забилось.       — Ты знал, что в основе любого страха лежит страх смерти?       Олегсей покачал головой. Отчего-то в спину подул холодный воздух. Нужно было закрыть окно.       — К чему ты клонишь?       Дима наступал, приближаясь всё ближе к нему. Олежа чувствовал холод. Его колотила дрожь.       — Мы не боимся физического насилия, если будем знать, что выживем со 100% вероятностью. Но у нас нет такой уверенности. И никогда не будет.       Олегсей кивал головой, вслушиваясь в хриплый голос Димы и отходя назад. Было неуютно. Но всё ещё не страшно.       — Ты боишься темноты, потому что не знаешь, что может угрожать твоей жизни в темноте.       Спина прикасается к стене, и место к отступлению больше нет. Олежа не может никуда больше уйти от злого взгляда Димы и его напора. Но это ни капли его не пугало. Нет.       — Или, скажем, страх сцены — непринятие обществом, за этим следует одиночество, в одиночестве легче погибнуть, чем в коллективе.       Скорее возбуждало.       — Любую фобию можно привести к страху смерти, даже если на первый взгляд кажется, что этого фактора смерти не существует. Да, Олежа?       Олегсей чувствует приятную слабость в коленях и сильнее царапает ладони, закусывая губы. Как он пришёл к этому?       — А давно ли ты перестал бояться меня, Олежа?       Олегсей учащенно дышит, желая услышать продолжение. Тело нервно колотит от возбуждения, но он старается слушать.       — Неужели я стал тебе нужен? У тебя пропал стимул. Ты больше не боишься меня. Ты боишься совершенно другого.       — Чего же по-твоему я боюсь?       Дима хватает его за подбородок, и Олег может чувствовать холодные мозолистые пальцы на своей коже. Он и при жизни вёл себя властно с ним.       — Ты боишься остаться один. Боишься, что в определенный момент, я окончательно исчезну.       Олежа вздрагивает, смотря в карие глаза. Он испытывает крайнюю нужду сходить в туалет и закончить своё дело, но не может. Что-то внутри него начинает рваться.       — Ты прав.       Его колотит в каком-то приступе эпилепсии, потому что в один момент его мозг затевает нехорошую игру: все предметы в доме начинают странным образом менять форму, голову кружит от странных ощущений, а в центре его мира — Дима.       — Сегодня я помогу тебе.       Олегсей чувствует, как чужие пальцы сжимают его член. И он несильно стонет, ощущая как грубые руки проходят вверх-вниз вдоль полового органа.       — Тебе нравится, да?       Олежа сипит, утыкаясь носом себе в плечо и стараясь не смотреть, но не может. Тело нервно заходится в истомах. Он должен видеть, как Дима касается его.       — Глупый маленький Олежа. Тебе нравится, когда к тебе прикасаются мои руки и ты чувствуешь их. Да?       Он протяжно стонет, запрокидывая голову наверх. Что-то внутри него окончательно обрывается, и он сипло выдыхает:       — Я тебя люблю. Всегда любил и буду любить. Дима, только не уходи. Не уходи от меня снова.       Дима улыбается. Сыто, по-звериному. Но Олежа больше не чувствует страх от этой улыбки. Голова начинает постепенно тяжелеть, и он успевает увидеть только, как Дима отворачивается от него спиной и уходит, перед тем как упасть на пол.