Глава 3. Если смотрит журавушка нежно
29 декабря 2020 г., 13:45
Затонск встретил Алексея Эдуардовича покоем, птичьим пением да сонной тишиной провинциального городка. Господин Самсонов полной грудью вдохнул свежий воздух, по сторонам по-хозяйски огляделся, рукой махнул, носильщика подзывая, хоть багажа и немного было. Это не столица, где людей, словно муравьёв, превеликое множество, тут каждый новоприбывший моментально едва ли не под лупой изучается, а потому сразу же, едва с поезда сойдя, должно показать, что ты из себя представляешь.
— Извозчика мне, милейший, кликни, — приказал Алексей Эдуардович, с места не трогаясь, так как люди степенные да солидные сами мелкие дела не решают, на то, чай, слуги имеются.
— Сию минуту, барин, — низко поклонился носильщик и не стерпел, спросил, — а Вы, чай, на воды прибыли?
Самсонов чуть приметно улыбнулся, глаза сощурил в лёгком уроке, тем самым намекая, что не пристало к нему с расспросами приставать, а всё же ответил, дабы его за спесивца не посчитали:
— Нет, не на воды. Дело тут планирую своё открыть.
— Дело — это хорошо, — носильщик, преисполнившись почтением, поклон поясной отвесил, — это очень хорошо. Василий, езжай-ка сюды, барина отвезти надобно, куда прикажут.
Уже по тому, как споро подкатил извозчик, как лоснилась шкура двух тонконогих лошадок, как блестел свежим лаком возок было понятно, что господина Самсонова оценили по высшему разряду.
— Куда прикажете, барин? — прогудел извозчик, искоса посматривая на седока, дабы, с одной стороны, не прогневать его излишним любопытством (мало кому понравится, когда на него, точно на зверушку диковинную, таращиться начнут), а с другой — самым обстоятельным образом запомнить и семье своей обрисовать. А то и не только семье, мало ли, кто сим благородным господином заинтересоваться может.
Алексей помолчал, потирая подбородок. Никаких сродственников и знакомцев в Затонске у него не было, сразу дом покупать — трата лишняя. Правда, жить в гостинице удовольствие весьма сомнительное, но что ещё остаётся?
— Отвези-ка ты меня, милейший, в самую лучшую гостиницу.
Извозчик сначала озадаченно нахмурился, тем самым выдав, что гостиница в городе одна и местные жители самой лучшей её явно не считают, но после поклонился низенько почтительно:
— Живой ногой домчу, барин!
Извозчик не обманул, доехали быстро, только при виде облезлой помпезности гостиницы у Алексея Эдуардовичу словно иголочка тонкая в сердце ткнула.
«Вот и моя амурная история такой же оказалась, — подумал Самсонов, глядя на облезающую местами краску, — с виду красиво да пёстро, а пригляделся внимательнее — сплошная разруха да грязь».
Жалеть себя долго Алексей не любил, считая дело сие весьма глупым, а подчас и опасным, ведь жалость, она по рукам бьёт, по ногам хлещет, лишая возможности подняться и вперёд идти. Вот и сейчас ещё раз вздохнул тягостно по рухнувшей в одночасье сказке, а затем голову вскинул, шляпу поправил и в гостиницу вошёл. Правда, на пороге заминка небольшая вышла, в тот миг, как Алексей Эдуардович заходить собирался, барышня какая-то из гостиницы выскользнула. Самсонов посторонился, девушке дорогу уступая, незнакомка же, мимо проходя, голову вскинула и словно опалила Алексея своими очами тёмными.
«Ух, какая, — подумал Алексей, часто смаргивая, точно на солнце глянул, — это надо же… Ишь ты… Ух…»
Уже после того, как все бумаги были оформлены, ключи от самого лучшего седьмого нумера (в нём сама фрейлина Её Государыни Императрицы проживать изволила!) получены, Алексей небрежно, словно бы лишь для поддержания беседы спросил:
— Это кто же такая из гостиницы вышла недавно?
Портье глуповато глазами хлопнул, видать, не враз сообразив, о чём приезжий барин речь ведёт, потом ладонью по бедру хлопнул, вспомнив:
— А-а-а, Вы, видимо, о Настасье Петровне спрашиваете! Барышня, с коей Вы в дверях столкнуться изволили!
Алексей весь внутренне насторожившись, точно гончий пёс, дичь почуявший, плечом неопределённо повёл, мол, ну да, вроде как она.
— Так это портного Фомина, Петра Гавриловича, дочь единственная, Настастья, — портье так и засветился весь, довольный, что может оказать услугу богатому господину, — мать-то её, упокой Господь её душу, померла, они с отцом вдвоём живут-мыкаются. Пётр Гаврилович он рубахи шьёт да тулупы, раньше-то знатным мастером был, да после смерти жены попивать стал изрядно, вот приличная публика к нему и перестала заходить. А Настасья она вышивальщица знатная, у ней многие барыни вышивки заказывают, столичные и то не брезгуют.
— А живут они где? — всё тем же небрежно-скучающим тоном спросил Алексей и засунул руки в карманы, чтобы никто не приметил, как пальцы от волнения дрогнули.
Портье поморщился, щекой дёрнул, взглядом по углам зашнырял, словно воришка, коего за руку в чужом кармане изловили:
— Дык эта… место-то у них больно не гораздое, в Слободке. Почтенным людям туда лучше не соваться, публика не самая пристойная обитает, в основном мастеровые да прочий работный люд… Ну, всякое бывает, одним словом…
Алексей работный люд не боялся, свято помнил слова отца, что от благосостояния рабочих и их капитал зависит. Удивился лишь:
— А как же барыни вышивальщицу приглашают?
Портье с видимым облегчением рукой махнул и даже присвистнул:
— Тю, это-то как раз легче лёгкого! Я мальчонку посыльного пошлю, он Настасью и пригласит, уж сколько раз бегал, с закрытыми глазами дорогу найдёт. Прикажете послать, барин?
Господин Самсонов помолчал, привычно поглаживая подбородок. Ну, пригласит он девушку к себе, а дальше-то что? Нет, с личной встречей спешить не стоит, лучше сначала присмотреться, а то не хватало ещё раз на те же самые грабли наступить.
— Ты мне лучше адрес дай, посмотрю, что за портной её отец. Может, рубах у него для своих людей закажу.
Портье плечами пожал, мол, как барину угодно будет, на листе не первой чистоты да свежести каракули начертал, Алексею с поклоном протянул. Господин Самсонов записку небрежно принял, в карман сунул, а портье монеткой наградил, после чего к себе в номер поднялся и, как ни рвалась душа вновь на девицу-красавицу полюбоваться, а до вечера из номера не выходил, бумаги разбирая, да дела на новый день планируя. Ввечеру же Алексей Эдуардович сходил поужинать и опять к себе вернулся, настрого себе заказав три дня о Настасье не думать. Сейчас-то она ему единственной да неземной блазнит, так поди, пойми, усталость да душевная боль с ним шутки шутит али и правда, чего серьёзное намечается?
Задумки свои господин Самсонов привык в жизнь претворять, а потому ровно три дня занимался исключительно делами, порой нагружая себя так, что засыпал прежде, чем голова подушки коснётся. Только вот образ темноглазой прелестницы никак из головы не выветривался, как ни уставал Алексей, а чуть слабину даст, тут опять Анастасия Петровна перед ним и возникнет, опять огнём очей своих опалит. На четвёртый день Алексей словно бы случайно в Слободке оказался, мимо дома Фомина прошёл. Анастасия у окна сидела, шила что-то, на улицу даже не смотрела. Чувствуя себя мальчишкой, впервые испытавшим томление любовное, Алексей шагнул с дороги в кусты, притаился, за девушкой наблюдая. Настя шила, негромко напевая, потом обернулась, прислушалась, лицо её ясное омрачило облако то ли печали, то ли скрытой боли. Отложив шитьё, девушка отошла от окна, мелькнула в глубине дома да и исчезла, словно предутреннее видение, самое сладкое и чистое, но неизбежно тающее с пробуждением. Алексей вздох досады и недовольства сдерживать не стал, покинул свой пункт наблюдательный, вышел на дорогу, размышляя, вернуться ли ему в гостиницу или ещё немного постоять, вдруг, Настенька из дома выйдет? Пока раздумывал, заскрипела негромко дверь, на улицу Анастасия Петровна вышла, в платок закутанная так, что лица почти не видно. В руках у барышни корзина, видимо, в лавку собралась. Упускать такой шанс хоть словечком перекинуться Алексей не стал. Подошёл не таясь, улыбнулся приветливо, дабы не смутить и не спугнуть красавицу, спросил мягко:
— Прошу прощения, путь до гостиницы не подскажете? Кажется, я заплутал.
Анастасия вскинула тёмные глаза, в глубине которых притаилось облако печали, улыбнулась вежливо, глядя на солидного барина, коему совершенно точно не место в Слободке, ответила негромко:
— Вам нужно всё прямо идти, а на первом перекрёстке налево свернуть.
— Благодарю, — Алексей поклонился, шляпу приподняв, — позвольте представиться: Самсонов Алексей Эдуардович.
Лицо Насти окаменело, в голосе звякнули хрустальные льдинки:
— Прошу прощения, господин Самсонов, но я спешу.
— Я могу Вас проводить.
Настя взглядом, точно плетью хлестнула:
— Не стоит.
Приподняв подол, дабы в ногах не путался, девушка заспешила прочь. Конечно, Алексею не составило бы труда настичь беглянку, только чего бы он этим добился бы? Барышня явно не намерена продолжать знакомство, оно и понятно, приличные девушки на улицах не знакомятся.
«Значит, приличная, — отметил Алексей и улыбнулся, впрочем, улыбка быстро погасла, стоило мелькнуть догадке, — а может, есть у неё суженый?»
Фомин наблюдал из окошка за тем, что произошло на улице. Видел, как богато одетый барин подошёл к его дочери, как заговорил с ней, как она, дура, убежала от него. А может, не всё так и плохо? Кабы Настька сразу уступила, барин натешился бы, да и бросил. А так можно его посильнее завлечь, чтобы он не просто на пару ночей девку взял, а на содержание или же и вовсе замуж. А что, есть же ещё дурни на белом свете, которые покупаются на симпатичные личики и нежные голоса!
— Настька, Настька, золотая ты моя, — Пётр Гаврилович наливочки хлопнул, рукавом занюхал, — яхонтовая. Я уж тебя, красоточку, выгодно пристрою, ты мне, золотенькая, мно-о-ого денежек принесёшь! Надо только узнать, что за барин к тебе, красоточка моя, клинья подбивал, богатый ли, а то теперь каждый прощелыга норовит солидным человеком прикинуться, пыль в глаза пустить.
Когда это сулило выгоду, Пётр Гаврилович мог действовать быстро и весьма энергично, а потому к возвращению Насти домой он уже знал, что знакомство с его дочерью пытался завязать человек весьма солидный, золотопромышленник, из хорошей семьи, в Затонск по делам прибывший.
— Это же надо, какой человек на мою дочку польстился, — Фомин жадно потирал руки, широко шагая по дому и нигде не находя себе покоя, — а она, дура, с ним говорить отказалась, — Пётр Гаврилович остановился, задумчиво глядя себе под ноги, — хотя… нет, не дура. Правильно поступила, молодец. Кабы она сразу к нему льнуть начала, он бы быстро натешился и остыл, а так она его распалит, завлечёт, глядишь, он её на содержание возьмёт. А то и замуж, чем чёрт не шутит.
Настя, едва войдя в дом, услышала невнятное бормотание отца и так и похолодела от предчувствия чего-то дурного. Тряхнув головой, дабы хоть на миг отогнать сковывающий всё тело страх, девушка заглянула в комнату, окликнула негромко диким зверем мечущегося отца:
— С кем это Вы беседуете, папенька?
Пётр Гаврилович резко обернулся, впился в дочь огненным взглядом, рыкнул, словно зверь голодный:
— Сбрось платок.
Опешившая Настя послушно скинула плат, глядя на отца со смесью удивления, тоски и испуга. Проклятая красота, коей наградила, а точнее будет сказать, наказала её матушка-природа, неужто опять всё дело в ней? Ну, почему, почему она не родилась дурнушкой или миленькой невзрачной девчушкой, взгляд по коей скользит, точно по поверхности пруда, не задерживаясь?!
— К окну подойди, — последовал новый приказ.
«Чисто кобылу на ярмарке смотрит», — с досадой подумала Настя, а перечить не насмелилась. Во-первых, тятенька уже давно грозит, что убьёт али в приют сдаст Сашеньку, а во-вторых, Пётр Гаврилович, особливо, когда вот как сейчас, в подпитии, мог и приколотить, силушка-то в руках у него была немеряная.
— Ну-ка, покружись, — приказал Фомин, придирчиво глядя на дочь, точно кусок ткани оценивал. — Да медленно, медленно.
— Зачем, тятенька? — взмолилась Настя, чувствуя себя героиней одного романа, коий они с подружкой тишком три года назад прочли, когда тоска любовная в них глазки открывать начала.
В книге, помнится, героиня во полон к пирату попала, так он на неё тоже так таращился, а потом и вовсе, тьфу, срамота, раздеться приказал. А ну, как папенька то же самое прикажет? Нет, оголяться Настя не станет, на такое она нипочём не согласится, пусть он её хоть, как в прошлый раз, верёвкой пеньковой всю исхлещет.
— Тебя, дуру, спросить, забыл, — огрызнулся отец, — платье-то у тебя есть поприличней? Что ты как голытьба последняя в отрепье ходишь?!
У Насти от дурных предчувствий сердце захолонуло.
— Не для кого мне обряжаться, — прошептала девушка и добавила с ноткой вызова, — да и не во что.
Сильный удар в плечо ринул Настю на пол, Фомин склонился над дочерью, намотал на кулак распустившуюся косу, зашипел, слюной брызгая:
— Я сказал, платье найди приличное да улыбайся добрым людям приветливее. Когда со своим голодранцем на лугу кувыркалась, чай, ласковая была.
Как и всегда воспоминание о Васеньке вызвало в сердце глухую боль. Настя глаза закрыла, слёзы пряча, только Пётр Гаврилович всё не унимался, тряхнул дочь так, что у неё что-то в шее хрустнуло, рыкнул:
— Ты меня поняла или нет?
— Поняла, — пролепетала Настя, не открывая глаз.
— Не слышу!
— Всё сделаю, батюшка, как Вы приказали.
— То-то же, — Фомин отпустил дочь и направился к столу с настойкой. — Сейчас переоденешься и в гостиницу пойдёшь в седьмой нумер.
— Госпожа Добранецкая в девятом проживает, — возразила Настя, подспудно желая, чтобы отец в гневе как-нибудь уж зашиб её, чтобы больше не мучиться.
Девушка давно бы сама на себя руки наложила, да Сашеньку было искренне жаль, Пётр Гаврилович возиться с ним не станет, вслед за матерью отправит, живым в землю закопает, с него станется. Да и грех это страшный — самоубийство, с маменькой тогда на небесах уж точно не свидеться.
— Рот закрой, дура, и слушай, — рявкнул Фомин, наливая себе ещё рюмку, — зайдёшь в седьмой нумер, как бы случайно, ошиблась, мол. Там барин остановился…
— Да как Вы можете родную дочь барину на потеху отправлять?! — не выдержала Настя. — Да я лучше из дома уйду!
— Проваливай, не держу, — Пётр Гаврилович по-волчьи оскалился, чисто оборотень затонский, — только пащенок под замком, я тебе его не отдам.
— Как под замком?! — ахнула Настя, бросаясь в комнату к сыну и натыкаясь на внушительный замок на двери. — Открой, отдай, не трогай его, Христом-богом молю!
Фомин длинно сплюнул на пол, привалился плечом к двери, руки на груди переплёл:
— Коли кобениться не станешь, ничего твоему щенку не сделаю. А начнёшь дурость свою показывать, враз ему шею сверну.
Настя голову опустила, поникла вся, точно цветок без тепла да заботы. Фомин хлопнул дочь по спине:
— Давай, поторапливайся, барин, к коему я тебя посылаю, человек занятой, он, в отличие от тебя, дармоедки, сиднем дома не сидит. Ты должна беседу с ним завязать и вообще, хоть из шкуры выпрыгнуть, а понравиться ему, чтобы он страстью разгорелся. Только под юбку его сразу не пускай, а то он в очередной раз тебя обрюхатит да и бросит, как этот шаромыжник твой.
Анастасия смахнула со щеки одинокую слезинку, ушла к себе в горницу, дверь за собой притворив. С тоской покосившись на кровать (эх, уткнуться бы в подушку да выплакаться, так ведь нельзя, от слёз лицо распухнет, тятенька прибьёт, а то и Сашеньке навредит как-нибудь, изверг проклятый), девушка подошла к сундуку, извлекла свои немудрёные наряды, разложила их вкруг себя. Если сердцем выбирать, то облачилась бы Настасья в наряд траурный чёрный, закуталась бы в плат вдовий, чтобы даже глаза не враз разглядеть можно было. Только вот нет у неё траурного ничего, отец на лоскуты порвал в пьяном угаре. Нарядных платьев тоже нет, пропил он их. Всего и осталось серое да бледно-голубое платье, какое из них предпочесть?
«В сером пойду», — зло подумала Настя, путаясь в юбках натянула на себя наряд, подошла к мутноватому небольшому зеркалу, в отражение всмотрелась.
Если бы глаза девушки не туманили боль да страх с обидою, непременно заметила бы она, что наряд простой подчеркнул прелесть всей её стройной фигуры, оттенил роскошь волос (куда там мехам заграничным!), придал загадочную глубину глазам. Фомин при виде дочери плечом вздёрнул да кулак показал, напоминая, что за непослушание расплата будет жестокой.
***
Алексей только-только на отдых в номере расположился, когда в дверь кто-то робко постучал, скорее, даже поскрёбся, словно тот, кто в коридоре стоял, сам толком не знал, нужно ли ему, чтобы его впустили. «Кого ещё волки несут?» — мысленно скривился Алексей, однако дверь всё же отворил и даже вдохнул глубоко, дабы сообщить, что ничего ему не надобно, гостей он не ждёт, ужинать пока не намерен, а хотел бы лишь отдохнуть в тишине да покое. Только вот при виде стоящей в сумраке коридора хрупкой девичьей фигурки, коя никак не желала покидать глубин памяти, все слова, заготовленные заранее, разбежались по сторонам, точно тараканы от запалённой свечки. Алексей кашлянул, головой мотнул, но дивное виденье испаряться не спешило, молчало и смотрело на него большими тёмными глазами, в коих сплелись тугим узлом боль, страх и тоска неземная. — Чем могу? — кое-как выдавил господин Самсонов, дивясь собственному косноязычию. Анастасия вздрогнула, побледнела так, словно собиралась в обморок упасть и пролепетала сбивчиво и чуть слышно: — Прошу прощения, я… к госпоже Добранецкой… — Никогда даже не слышал о такой, — улыбнулся Алексей, всем своим видом приглашая барышню продолжить беседу. Увы, красавица оставалась неприступной, точно крепость Измаил, улыбкой не подарила, взгляд от пола так и не подняла, лишь ещё больше побледнела и прошелестела: — Значит, я ошиблась. Прошу меня простить. Анастасия развернулась и медленно направилась в сторону лестницы. Алексей всей душой понял, что если барышня уйдёт, он никогда больше её не встретит, а потому, махнув рукой на суровые и даже беспощадные правила приличия, окликнул девушку: — Прошу прощения, сударыня. Анастасия вздрогнула, остановилась, продолжая держать очи долу. — Позвольте, я Вас провожу. Алексей был готов к тому, что красавица станет отказываться, она не была похожа на девицу, всеми силами пытающуюся завязать знакомство, но девушка спорить не стала, лишь поникла ещё больше, кивнула покорно: — Проводите. В семействе Самсоновых женщины чтились первыми после Господа и всех святых, Эдуард Николаевич даже голос никогда на супругу не повышал, слова бранного в присутствии её, дочери либо любой другой особы женского полу себе не позволял, к тому же и сына приучал. И теперь, глядя на эту хрупкую, двумя перстами переломить можно, барышню Алексей испытывал страстное желание подхватить её на руки, собой закрыть от любой напасти, чтобы даже гром небесный и сон худой покой тревожить не смели. Конечно, всё это могло быть ловким манёвром, обманом, сетью для доверчивого простачка, только Алексей Эдуардович жизнью готов был поклясться, что девушка не притворяется. И горе, кое она в душе носит, отнюдь не надуманное. Терзаться догадками да строить домыслы на пустом месте Алексей не любил, предпочитая в любом деле ясность, а из всех дорог самую прямую, а потому спросил прямо: — Прошу прощения, сударыня, у Вас что-то произошло? Я могу Вам чем-то помочь?***
Настя от визита в гостиницу ничего хорошего не ждала. В лучшем случае, её за дверь выставят, в худшем… о том, что может с ней произойти в худшем случае, девушка старалась не думать. Да и вообще, чего о себе печалиться, надо решить, как Сашеньку спасти. Отец его не отпустит, это понятно, значит, нужно любой ценой отцов наказ исполнить. Только как же это мерзко, точно по осенней склизи без обуви ступаешь! К двери нужного нумера Настя едва ли не подползала, на каждом шаге себя перебарывая, так хотелось зарыдать в голос да убежать. Только куда бежать? Домой, к отцу? Так он, узнав о том, что она не справилась, в такую ярость впадёт, что и чертям в аду, прости Господи, тошно станет. В церковь, пасть батюшке в ноги, возопить о помощи? Так отец Фёдор вместо помощи ещё и анафеме предаст за распутство и выход из отцовой воли. В полицейское управление? А там чем помогут? То, что отец её поколачивает, ещё не преступление, а то, что он её в гостиницу с поручением отправил — и подавно. Эх, камень бы тяжёлый да омут поглубже… Так и сей путь заказан, её смерть и Сашенькиной погибелью станет. Настя всхлипнула, руку с трудом подняла, словно каждая косточка свинцом налилась, в дверь то ли стукнула, то ли шкрябнула и затаилась, губу закусив. А вдруг, в нумере никого нет, ушёл барин? Господи, к твоей милости взываю, яви чудо! Увы, чуда не свершилось (да и кто она такая, чудес у небес требовать, чай, у Господа дела и поважнее есть), дверь открылась. Настенька мельком глянула на отворившего ей мужчину да так и окаменела, признав того незнакомца, что у батюшкиного дома дорогу до гостиницы спрашивал. Вот значит, с кем её тятенька сводит, с гостем приезжим. — Чем могу? — странно спотыкающимся голосом (видать, как и папенька увлекается наливочками, хотя нет, вином совсем не пахнет) спросил барин. Настя попыталась вспомнить, как его зовут, ведь он совершенно точно себя называл, но под внимательным взглядом тёмных глаз думалось плохо. Да и от мерзости предстоящего все внутренности узлом сворачивались, что тоже препятствовало воспоминаниям. — Прошу прощения, я… к госпоже Добранецкой… — услышала Настя свой собственный голос словно бы издалека. Мужчина мягко улыбнулся, нет, Настя на него не смотрела, тяготно было ей глаза поднять, улыбка в голосе мелькнула, точно кошка пушистым хвостом по ногам провела: — Никогда даже не слышал о такой. Настя поняла, что настал момент истины, сейчас нужно барину навязаться, предложить себя. От омерзения девушку чуть не вырвало. Да как же можно, она ведь не девка гулливая, продажная, она честная! И пусть с Васенькой они не были венчаны, но близки были по любви искренней и сын их — плод любви чистой, а не страсти животной. Нет, пусть отец с ней что угодно творит, она навязываться никому не станет. Умрёт, а в грязи купаться не будет. Только Сашенька-то как же, с ним-то что будет?! Ой, Господи, помоги, защити да вразуми! Настя на миг глаза прикрыла, решаясь. Вдох, выдох и тихое, словно шёпот камыша под ветром: — Значит, я ошиблась. Прошу меня простить. Вот и всё, теперь можно и нужно уходить, обратной дороги уж нет. Силком к себе тащить её барин (как же его зовут-то, а, впрочем, какая теперь уж разница) точно не станет. Настя медленно повернулась и направилась к лестнице, стараясь ступать твёрдо, дабы не упасть от слабости прямо тут али со ступенек не ринуться. — Прошу прощения, сударыня. Негромкий оклик показался Насте ударом хлыста. Девушка вздрогнула, чуть не упала и остановилась как вкопанная. Зачем он её позвал, что ему нужно? Неужели с сальностями приставать начнёт, как купчик подгулявший месяц назад? Она тогда еле вырвалась, потом в бане себя до красноты мочалкой тёрла, стараясь смыть воспоминание его потных лап со своей груди да губ слюнявых со щёк. Папенька ещё лютовал, кричал, что она, дура, счастья своего не понимает. А какое же это счастье, когда с души воротит и выть на луну хочется?! — Позвольте, я Вас провожу. У Насти перед глазами всплыла багрово-красная потная рожа, слипшиеся редкие волосы, падающие на лоб. Тот купчик тоже предложил проводить, а папенька вместо неё согласился, ещё шипел аспидом, чтобы она с гостем приезжим поласковей была. И вот, история опять повторяется и где взять силы, чтобы бороться? Да и стоит ли невинность изображать? Рано или поздно, добром или худом, отец её всё равно подложит под какого-нибудь купца, этот, по крайней мере, не такой противный. И пахнет приятно. И лапать не спешит, хотя, наверное, просто момента ждёт подходящего, тупичка потемнее да безлюднее. — Проводите. Вопреки опасениям Насти, барин не спешил подхватывать её под руку, тем самым права заявляя, лишь молча пошёл рядом. Пару шагов сделал и спросил негромко: — Прошу прощения, сударыня, у Вас что-то произошло? Я могу Вам чем-то помочь? В первый миг Насте показалось, что она ослышалась. Девушка нахмурилась, удивлённо глаза вскинула: — Что? Отец за такую непонятливость непременно бы огневался, дурой обозвал, а то и ударил, чтобы соображала быстрее. Барин же лишь мягко улыбнулся, отчего в его глазах словно искры золотые всколыхнулись, повторил терпеливо: — Я могу Вам чем-нибудь помочь? «А что он за свою помощь потребует? — моментально мелькнуло в голове Насти. — Какова за доброту расплата будет?» — Нет, благодарю Вас, у меня всё в порядке, — холодно ответила Анастасия, так поправляя рюши на платье, что они даже трещать начали. Алексей словам девушки не поверил. Да и как поверить, ежели у неё каждая клеточка вопит о том, что она бедная да несчастная, точно берёзка под ураганом. Но выпытывать, ответа требовать не стал. Во-первых, он ей не муж, во-вторых, настойчивость лишь отпугнёт красавицу. Матушка всегда говорила, что ласковый ветерок любые льды растопит, дай ему лишь время. Что ж, значит, придётся запастись терпением. Алексей хотел было взять девушку за руку, да в самый последний миг подумал, что сей манёвр может напугать незнакомку и руку отдёрнул, лишь улыбнулся ласково, произнёс мягко, в глаза собеседнице своей заглянуть пытаясь: — Анастасия Петровна… Алексей хотел девушку в кондитерскую пригласить, выглядела госпожа Фомина так, словно у неё скоро голодный обморок приключится, но Настя договорить не дала, вскинулась, очами своими чаровскими диковато сверкнула, точно кобылица необъезженная, вскрикнула: — Откуда Вы меня знаете? Ходить вокруг да около? Отшутиться? Навести тень на плетень по примеру столичных господ, кои вкруг своей особы стены каменные из загадочности да таинственности сооружают? Можно, конечно, только что это даст, если самый короткий путь к цели завсегда прямой. Алексей одарил девушку самой обворожительной улыбкой, руками развёл виновато: — Таиться не стану, узнавал, кто Вы да откуда. От такой откровенности Настя даже опешила. Разве можно вот так прямо да без вывертов с девицей общаться? А почему нельзя? Меж собой же мужчины без всяких экивоков беседу ведут. — А зачем Вы про меня узнавали? — Настя со смесью страха и призрачной тени интереса посмотрела на Алексея, но поймав его взгляд моментально голову опустила и покраснела так, что мало платье не задымилось. И опять Алексей не стал лукавить да изворачиваться, ответил честно, как на исповеди: — По сердцу Вы мне пришлись, Анастасия Петровна. И ещё, — господин Самсонов помолчал, затем вздохнул глубоко, точно перед прыжком в воду, — выходите за меня. Насте словно в уши кто-то незримый затычки вбил, в голове стало пусто и звонко. Вот так вот сразу? И не в кровать, что было бы понятно и вполне ожидаемо, а под венец? Нет, быть такого не может, приблазнилось ей от страха, примерещилось, лукавый попутал, не иначе. — Что? — пролепетала девушка, с трудом языком ворочая. — Вам нужна помощь и защита, — мягким ровным тоном, точно сказку сказывая, произнёс Алексей, — я могу предоставить Вам и то, и другое. — Но… но я Вас совсем не знаю, — Настя сделала крошечный шаг прочь от безумца, так ловко прикидывающегося нежным да ласковым. — Так и я Вас тоже, — обезоруживающе улыбнулся Алексей, — в этом отношении мы равны. — Я Вас не люблю, — Настя сделала ещё один крошечный шаг назад. Алексей честно подумал над словами барышни: — И это не страшно, любовь она может и после венчания пробудиться. А если нет… — господин Самсонов вздохнул, глядя на дивное видение, ставшее занозой в сердце, — что ж, неволить я Вас не стану, коли захотите уйти — отпущу без возражений. Единственное, о чём прошу — не лгите мне. Я человек прямой да честный, то же и от своей жены требовать стану. Насте показалось, что где-то что-то чуть слышно зазвенело, видимо, мечта её хрустальная, на осколки разлетелась, толком в руки не давшись. Такой прямой да честный совершенно точно не примет Сашеньку, у таких благородных дети, рождённые вне брака, не в чести. Рассказать ему, поверить в призрачную возможность чуда? Зачем, чтобы лишний раз убедиться, что опасения верны оказались? Нет, не для неё, долговязой цапли, такой удалой журавль. Пусть он выбирает себе государыню лебедицу, девицу во всех отношениях достойную, а её забудет и чем раньше, тем лучше. Настя голову вскинула, прямо в глаза Алексею взглянула, отчеканила звонко, куда только прежняя робость исчезла: — Благодарю за предложение, но я вынуждена дать отрицательный ответ. А сейчас, прошу прощения, мне пора идти. Дела-с. Барышня коротко поклонилась и ушла, упорхнула, точно бабочка экзотическая. Алексей вздохнул глубоко, словно от крепкого сна пробуждаясь, по сторонам растерянно огляделся, лоб ладонью потирая. Что на него нашло, делать предложение практически первой встречной? А если она мошенница? Нет, совершенно точно нет, барышня с такими ясными глазами лгать не может. Скорее всего, есть у неё суженый, только вот любушку свою под венец вести он явно не спешит, ждёт чего-то, словно не видит, что Настеньке помощь нужна, она же гибнет! Алексей тряхнул головой, шагнул было к номеру, да понял, что в одиночестве снова и снова будет беседу с госпожой Фоминой прокручивать, а потому махнул рукой отчаянно и направился в ресторан. На сытый желудок умные мысли быстрее приходят, проверено на практике. Алексей не заметил притаившуюся в потёмках горничную, самым обстоятельным образом выслушавшую весь разговор, а потом опрометью бросившуюся к дому Фоминых. Двигало женщиной отнюдь не благочинное желание осчастливить ближнего, а банальная алчность, Пётр Гаврилович никогда не оставлял без оплаты сведения, касающиеся его дочери. За такую же потрясающую новость он уж точно раскошелится. Шутка ли, Петька Фомин, спивающийся портняжка, может стать тестем самого золотопромышленника Самсонова. Конечно, Настька, дура, отказала Алексею Эдуардовичу, да кому её, курвы, мнение интересно? Главное, чтобы отец согласие дал, а что дочь по этому поводу думает, вообще никого не волнует. Потом ещё в ножки падёт и благодарить станет, так-то.
