Больничка

…Ветер натужно взвыл, запутавшись в вентиляции обычной панельной пятиэтажки на окраине города. От этого звука тревожно спящий Дима моментально проснулся. С минуту он сидел на кровати, обнимая подушку и причмокивая пересохшими губами. Во сне он уже готовился умереть: в его квартиру зашли два чумных доктора с безумно блестящими в прорезях масок глазами и уже готовились резать бедного Димку по живому, когда его разбудил ветер. Собственно, Дима мог бы лечь спать дальше, благо времени до начала смены было предостаточно: часы показывали всего три пятнадцать, но уже около месяца просто уснуть для Димки было большой проблемой. Как только голова касалась подушки, а комната погружалась в полумрак, его охватывала паника. И Дима не видел никакого выхода из этого состояния. Все, что он мог, это считать трещины на потолке, которые уже давно перестали казаться сказочными оленями. Поэтому, посидев на кровати и проснувшись окончательно, Димка взял со стола сигареты и отправился курить на плохо застекленную лоджию, где уже несколько лет на проводе сушилась рыба, оставшаяся от предыдущих жильцов, снимавших эту квартиру. Закурив, Дима оперся о ветхий деревянный каркас лоджии и окинул взглядом привычный пейзаж. Пятиэтажка располагалась на холме, и из ее окон был виден почти весь город. Много лет назад, еще во времена расцветающего коммунизма, когда взгляды всех деятелей были направлены на развитие промышленности и разрушение культуры, здесь был построен огромный завод по производству деталей для станков, использующихся в военном деле. Сюда стекались деньги и люди. Но шло время, и завод все сокращался, сжимался, как испуганный переменами зверек. Дыхание его угасало, и уже не дымили исполинские трубы, памятниками прошлого торчащие на горизонте. Но город еще жил по инерции от того промышленного толчка. Новостроек, правда, здесь давно уже не было, молодежь стремительно разъезжалась, а великолепные здания, оставшиеся от той эпохи, ветшали. Дима потушил окурок прицельным плевком и отправил его в окружающую темноту. Легче ему практически не стало. Поняв, что все попытки заснуть обречены на провал, Димка взял ноутбук и бесцельно блуждал по Интернету до самого сигнала будильника. Ехать на работу Диме было далековато – больница, где он уже пятый год трудился в приемном покое медбратом, находилась на противоположном конце города. Туда ходил единственный рейсовый автобус, в ожидании которого Димка успевал выкурить еще три сигареты. - Молодой человек, закурить не найдется? – дребезжащий старческий голос настиг Диму на середине затяжки, и тот едва не подавился дымом. - Да, берите, - Димка протянул пачку низенькому старичку, одетому в темные лохмотья. - Преблагодарен, молодой человек! – продребезжал старичок, закуривая. Он был местной достопримечательностью, человеком-легендой. Звали его Павел Михайлович, но за много лет имя было изрядно потерто и в конце-концов сократилось, оставив лишь панибратское «Михалыч». Михалыч много лет проработал на заводе-гиганте, который взял с него кровавую плату за труд: у старичка не хватало трех пальцев и одного глаза. По поводу глаза Михалыч никогда не беспокоился, так и ходил, сверкая заросшей наглухо глазницей. Когда его деликатно выгнали на пенсию по инвалидности и предложили освободить шикарную квартиру, выданную на хитрый «период работы на заводе», деятельный некогда старик опустил руки. Жилье он освободил, переехав в заброшенный дом у автобусной остановки. Там он и прозябал последние три десятка лет, выходя потрепаться с ожидающими автобус или стрельнуть сигаретку. По лицу старичка, морщинистому и заросшему каким-то детском пушком, Дима отчетливо понял, что в этот раз Михалыч совершает двухцелевую прогулку. Слушать про «коммунизьм» и «процветание нации, итить его налево» Димке сейчас хотелось меньше всего. Он обреченно вздохнул, выкинул окурок и зажмурился, ожидая начала бойкой тирады. Но ее не последовало – Диму спас подползший кое-как к остановке «Пазик». Уютно устроившись прямо у запотевшего стекла, скрутившись в три погибели, Димка задремал. Это уже был своеобразный ритуал последнего месяца: дремать в автобусах, успокоив себя тем, что еще чуть-чуть, и он уедет из этого треклятого города. Зачем он вообще приехал сюда, Дима не имел ни малейшего понятия. Как-то так сложилось. В памяти остался теплый родительский дом в пригороде одного из областных центров, камин с расставленными на нем сувенирами и мама, гладившая Димку по голове перед сном. Он был хорошим сыном ровно до тех пор, пока родители не узнали, что их единственный ребенок встречается с бывшим одноклассником. Гомосексуализм был воспринят ими как тяжелая болезнь, и перед Димкой оказался выбор: либо быть помещенным в психиатрическую больницу на принудительное лечение, либо бежать. Конечно, он выбрал второе, и в одну из зимних ночей уехал, куда глаза глядят, с первым же поездом дальнего следования. Этот город и был конечной станцией путешествия. Ошалев от внезапно свалившейся свободы, до осени Дима гулял, набирая опыт в связях с такими же, как он, бывшими школьниками, зажимавшими его в грязных туалетах ночных клубов. Выпитый алкоголь измерялся не граммами, а «килолитрами», как говорил тогдашний Димин друг Сашка. Когда настала осень, он все-таки опомнился. На оставшиеся из «позаимствованных» у родителей деньги он снял квартиру и смог поступить в медицинский колледж. Не то, чтобы Диму привлекала медицина – просто сдать там биологию показалось ему легче всего. Через месяц после начала учебы его взяли на работу в «Городскую больницу экстренной медицинской помощи», где он благополучно и завяз на эти долгие пять лет. Поначалу работа приводила зеленого еще Димку в восторг – он учился попадать в самые трудные вены, ставить зонды и не робеть перед проверками, кровью и рвотой, но потом все это превратилось в рутину. А после глупости, совершенной им месяц назад, каждая смена для Димы была пыткой. Наконец, автобус чихнул и заглох возле очередной остановки. Шестым чувством Дима понял, что пора выходить. Больница была окружена старым парком, принадлежавшим когда-то роду забытых всеми князей. Ее серая громада возвышалась всей своей восьмиэтажной мощью над вершинами сгорбившихся от времени лип. Когда-то это была великолепная клиника, куда приезжали лечиться депутаты и министры, но всеобщая разруха не обошла и ее. Врачи, некогда писавшие научные диссертации и выступавшие на конференциях даже в столице, либо уже спились, либо спивались. Не отставал в употреблении алкоголя и средний медперсонал, даже дамы. - Смешинский, мать твою, опаздываешь! – послышался сзади хриплый голос Наденьки, его сегодняшней напарницы. Ветеран отечественной медицины ставила больничные рекорды по употреблению медицинского спирта, которые было не переплюнуть даже завистливым быкообразным медбратьям и фельдшерам из «скорой». Дима позволил себя догнать. Дальше они пошли уже вдвоем, синхронно закуривая. Наденька работала в приемном покое уже больше двадцати лет. Годы ее подходили к сорока, но замужем она никогда не была и детей не имела. Была она весьма и весьма упитанна, постоянно закидывала за плечо длинную русую косу и хрипло смеялась, сверкая выцветшими голубыми глазами. Временами щеки ее заливал румянец, и тогда Наденька становилась похожа на героиню любого из советских плакатов, прославляющих материнство. Ей бы очень подошел накрахмаленный кокошник буфетчицы. Надя курила, как паровоз и не морщилась, опрокинув стопку водки. Несмотря на то, что в языке ее было больше матерных слов, чем обычных, а в праздники смены ей было ставить опасно, Наденьку не увольняли: она была профессионалом своего медицинского дела. Пациенты ее очень любили. - Я – ваша последняя Надежда! – заявляла она на собраниях, которые заведующий проводил, когда жалоб на работу приемного покоя скапливалось уж очень много. В ответ на такое заявление заведующий обычно краснел, потом бледнел, потом зеленел, и дрожащими руками рвал очередную жалобу на «матерщинницу-медсестру». - Наша-то наша, а за дорого не продашь! – крякал он, и гогочущий персонал увлекал его в курилку, где начальство и подчиненные окончательно мирились. Курилка была местом всеобщего уединения от мира пациентов, представлявшим собой маленькую темную каморку под лестницей, вечно загаженную пеплом и оплеванную. Вся она была обклеена плакатами, запрещавшими курение на территории больницы и в ее помещениях. На каждом из таких объявлений было по крайней мере по три плевка, навеки застывших потеками краски. Главный врач прекрасно знал о таком нарушении правил. Он безжалостно распекал заведующего на ковре. Главврач становился красноречив и растекался мыслью по древу, рассказывая про вред курения, про штрафы, про бедную больницу, утопающую в долгах. Заведующий краснел, потом начинал бледнеть. - Николай Кузьмич, ну что вы, голубчик, – начинал успокаивать его главврач, - вы так до инфаркта доволнуетесь! - Федор Семенович, ну мы не специально это… - лепетал пожилой уже заведующий, соблюдая традицию таких разговоров. - Полноте-с, - главврач снимал очки и подчеркнуто долго клал их в футляр. – Курнем, что ль? Ох, грехи наши тяжкие… - вздыхал он, увлекая заведующего за плечико все под ту же лестницу. …Когда Дима переодевался в рабочий костюм, в сестринскую коротко постучали. Сразу же распахнулась дверь, и, на ходу расстегивая пальто, вошла медрегистратор Леля. - И ты, стерва, опоздала, - с облегчением протянула Наденька, поправляя воротник своего накрахмаленного халата. - Утро доброе, - улыбнулась Леля, раздеваясь. – Мы втроем сегодня? - На троих соображаем, ага, - басом хихикнула Надя. – Везет тебе, Дмитрий. В таком цветнике работаешь! - А из санитарочек кто? – Леля явно пребывала в хорошем расположении духа. - Муся и Леша с нами, - ответил Дима. Леля еще раз улыбнулась, влезая в костюм. Ей было около двадцати пяти лет, училась она на инженера-технолога, но работы по специальности ей пока не нашлось, и она подрабатывала в больнице, ожидая лучшей доли. С Димой они почти дружили. Во всяком случае, пару раз он даже провожал ее до дома. Предыдущая смена уже ушла домой, и целых две машины скорой помощи ждали, пока у них примут больных. - Что у вас? – спросил Димка у усатого фельдшера, садясь за стол и готовя ручку. - Два наркомана. С одного адреса. Вот это документы того, что постарше, - фельдшер положил на стол паспорт, - а вот – младшего. С ними аккуратнее: младший кусается, меня за ногу два раза тяпнул, пока мы их грузили, зараза. Дима поставил подпись на сопроводительных листах и вздохнул. Потом потянулся к телефонной трубке. - Я возьму кровищу, - заявила Наденька, грузно вставая со своего стула. Диме не нравилось об этом вспоминать, но, когда он только-только устроился на работу, Наденька положила на него глаз. Апогеем ее привязанности стала попытка соблазнения Смешинского прямо на рабочем месте. Дима до конца не понимал, что происходит, пока она не улеглась на стол, показывая полные ноги в ажурных чулках. Больших трудов ему стоило убедить Надю в том, что он хорошо к ней относится, но для секса совсем не время и не место. От окончательного покорения Диму тогда спасла вовремя подъехавшая бригада скорой и бабуля с гипертонией, которую они привезли. С тех пор Наденьку он откровенно боялся. После этого случая Диме периодически снилось, как он притиснут к столу этой пожилой нимфеткой и уже не может нормально дышать, пока её аппетитные сдобные ляжки в дорогих (?!) чёрных чулках так сладко стискивают его хрупкую шею и с леденцовым хрустом ломают нежные позвонки, а Надя, наблюдая за агонией любовника возле своей промежности, заходится в хриплом басовитом хохоте. Набрав номер реанимационного отделения, Димка на секунду помедлил, потом все-таки нажал на заветную зеленую клавишу, мысленно выругав себя за преступный страх. - Дежурного реаниматолога в приемный. Двое с отравлением неизвестным веществом, - доложил он медсестре, взявшей трубку. - А кто сегодня дежурит? – спросил он Лелю, которая в противоположном конце кабинета вбивала в компьютерную программу данные о поступивших больных. - Шульжицкий, скорее всего. Он вместе со мной к больнице подходил, - ответила девушка, не отрывая взгляда от монитора. Внутри Димы что-то оборвалось и ухнуло вниз. Резко закружилась голова. - Точно? Он же вроде в отпуске до середины месяца, - прочистив горло, переспросил Смешинский, быстро заполняя чистые истории болезни на этих двоих. - Ну не знаю. Я его видела, - пожала плечами Леля. – Эй, Димон, ты чего такой бледный? - Не выспался. На самом деле, Диме хотелось кричать и плакать, но он прекрасно осознавал, что детство давно ушло, испуганное первыми поцелуями еще в девятом классе. Сердце бешено колотилось, но усилием воли он взял себя в руки. - Твою мать, вены, как на жопе, - Надя кинула на стол жгут и принялась строчить направления в наркологическую лабораторию. – Все разрисованные, как стены в подъезде. Но чистенькие вроде. Муся! – заорала она через мгновение. – Раздевай этих хлопцев, ядрен батон! Сейчас их в реанимацию поднимем, чтоб их четыре раза! - Почему не пять? – осведомилась подскочившая санитарочка, натягивая перчатки, но Димка ее уже не слышал. Зато он отчетливо различал такие знакомые шаги в коридоре. Вацлав Викторович Шульжицкий приехал в этот город сравнительно недавно. Начинал он реаниматологом в одной из государственных больниц столицы. За неординарный ум и абсолютное знание реанимации его быстро поставили на заведование отделением, потеснив старенького Фомина, который уже не мог справиться со своими обязанностями. Все пророчили Шульжицкому блестящее будущее, но судьба распорядилась по-другому: Вацлав совершил ошибку. Беременная пациентка с панкреонекрозом попала в реанимацию сразу после Нового года. Ее взяли на операцию. Шульжицкий должен был быть анестезиологом. Переоценив возможности ослабленного здоровья больной, Вацлав дал ей слишком сильный наркоз. Она умерла прямо на операционном столе, унеся с собой в могилу все надежды молодого реаниматолога на славное будущее и своего неродившегося малыша, которому счастливый пьяненький отец и родственники уже прочили карьеру дзюдоиста, ну, или учёного-химика. Руководство больницы сделало все возможное и, больше всего, невозможное, чтобы замять это дело. Прежде и без того неразговорчивый Вацлав сделался еще нелюдимее и окончательно ушел в себя. Самое страшное для него было непонимание, почему он ошибся. Штудирование учебников по анестезиологии не принесло долгожданного спасения, как и кратковременное, но такое горькое и позорное заливание горя дорогим виски. Всё, как положено: почти красивое и картинное, такое западное и правильное горе, но не в этом городе, не в этой реальности. Спустя месяц Шульжицкого вызвал на ковер главный врач. - Вацлав Викторович, вы, не спорю, прекрасный специалист. Но теперь, когда на вас висит такое чудовищное подозрение, вы нам больше не нужны. Все, чем я могу еще вам помочь, – это подсказать, где вас возьмут на работу с такой репутацией. - Ну?.. – мрачно и отнюдь не вежливо спросил Вацлав, поднимая на главного красные от бессонных ночей глаза. Через два дня поезд уже уносил их с женой в эти края. С Инной Шульжицкий познакомился на втором курсе института. А уже на четвертом ему пришлось жениться – Инна забеременела. По поводу своей женитьбы Вацлав не испытывал ничего, кроме раздражения. В институте его считали сердцеедом, хотя по отношению к женскому полу Шульжицкий не проявлял никаких эмоций. Тихая и робкая Инна была ему удобна: она вкусно готовила, поддерживала порядок в квартире и не задавала множества вопросов. Инна теперь работала операционной медсестрой в третьей городской больнице. Ее уважал и ценил весь коллектив оперблока. Как сотрудник, она скоро стала там просто незаменимой. Работа любила Инну, а она просто обожала свою работу. - …Кто? – отрывисто спросил Шульжицкий, заходя в медрегистраторскую. - Торчки, доктор, они напротив. Совсем еще пацанята, - умиленным голосом сказала Наденька, подавая Вацлаву истории. Шульжицкий был одним из тех немногих врачей, кого Надя уважала. Ей нравилась его вечная щетина, молчаливость и серые глаза, взиравшие на мир с глухим неодобрением. Реаниматолог бегло просмотрел сопроводительные листы и вышел к больным, даже не взглянув на Диму. А тот сидел, тщетно пытаясь спрятать в руках покрасневшее лицо. Он не был уверен, знает ли Вацлав его имя. - Везите, - вернувшийся с осмотра Шульжицкий бросил истории на стол, - там запишу. Расторопная Муся кивнула и побежала за каталками.