Больничка

Новогодний корпоратив больница экстренной помощи праздновала пьяно и весело. Потрепанный предшествующими проверками главный врач махнул рукой и согласился на проведение праздника в бывшем отделении терапии, вот уже десять лет ожидавшем ремонта. Терапия располагалась на втором этаже и занимала собой целое крыло. Там было двадцать палат и служебные помещения, полностью подготовленные для ремонта: вся мебель была вынесена и кое-где даже началось обдирание стен от сползающей штукатурки. - Сердце кровью обливается! – со слезой в голосе пожаловался Федор Семенович, открывая большой амбарный замок на обшарпанной двери отделения. Праздничный стол развернули в процедурном кабинете. - Как в морге будем, - морщился Николай Кузьмич. - Муся, Люся, почему именно здесь? – спрашивал он санитарочек, горячо проголосовавших за этот вариант. - Так нам все мыть потом, Кузьмич! Ты ж знаешь, заблюют все, алкаши треклятые, - визгливо пояснила Люся, про которую по больнице ходили невероятные слухи: будто бы она перепила трех бомжей, помещенных на вытрезвление в подвал больницы. Процедурный кабинет в бывшей терапии был огромен: там без труда разместился стол на тридцать человек. К украшению помещения были привлечены почти все санитарки, работавшие в больнице тридцать первого декабря. В итоге получилось нечто устрашающее, но Федор Семенович был доволен. Он даже прослезился от умиления, увидев пожелтевший плакат «С Новым Годом!», извлеченный из запасников вечно поддатого завхоза Степки, где он хранился едва ли не со времен основания больницы. Один угол плаката немного подточили какие-то неопознанные насекомые, так что вешавшей его санитарке пришлось немало поработать ножницами, чтобы привести его в божеский вид. Наконец, к десяти вечера все было готово. Начало банкета назначили на одиннадцать часов. Тех, кто был на смене, от участия в празднике освободил главный врач, проведя внеочередное собрание, где присутствующим было рассказано о вреде алкоголя и о пользе честной работы. - Ну что ж, попразднуем, как добрые люди, - степенно сказал Николай Кузьмич сидящему рядом с ним глуховатому Сидору Петровичу, заведующему отделением оториноларингологии. - Ась? – отозвался тот, приложив к мохнатому уху трясущуюся ладонь. - Тьфу ты, антиквариат, - выругался Николай Кузьмич, и потянулся было к бутылке беленькой, но отдернул руку в нерешительности: бутылки были еще запечатаны. К половине двенадцатого свободных мест за столом не осталось. Димку втиснули между Наденькой, тут же положившей руку ему на колено, и незнакомой ему медсестрой из нынешнего отделения терапии, располагавшейся теперь на седьмом этаже. Честно говоря, Дима вообще не хотел идти на этот корпоратив, но потом подумал, что тоскливо будет встречать Новый год одному. Так совпало, что перед этим, в ноябре, двоих его друзей как раз призвали в армию, и приятная компания на праздничную ночь канула в небытие. - Тост, дорогие друзья, тост! – стуча ложечкой о бокал, провозгласил Федор Семенович. – Я на правах главного врача и вашего бессменного руководителя хотел бы сказать пару слов об уходящем от нас годе! Прошу наполнить бокалы! - Димочка, я тебе водочки налью, - сообщила Наденька, сжимая под столом коленку Димки, которая уже начала немилосердно потеть под тяжестью ее руки. - Не надо водки, - попытался протестовать он, но получилось неубедительно – Наденька уже щедро плюхнула беленькой в его бокал. Рюмок предусмотрено не было – их обещала принести санитарка Василиса, но она заболела и в последний момент сообщила, что не придет. Поэтому пили из разношерстных бокалов, из которых многие предназначались под коньяк, некоторые – под вино, а Федору Семеновичу и Николаю Кузьмичу вообще попались чьи-то свадебные фужеры, украшенные аляповатыми розочками и потёртыми позолоченными кольцами, переплетающимися в страстном объятье на фоне упоротых слегка голубей. - Этот год был трудным для всех нас, господа, - откашлявшись, торжественно сказал Федор Семенович, - но мы перенесли все его испытания с подобающим нам достоинством. Помните ту мартовскую проверку? Они хотели закрыть нашу прекрасную больницу. Но мы отстояли право на жизнь! Не спорю, много у нас с вами еще не получается, но я верю, что будет еще лучше, чем сейчас! Выпьем же за нашу любимую больницу, объединившую нас всех в один большой организм! - Который страдает всеми в мире болезнями и гниет заживо благодаря паразитам, жрущим его изнутри! – негромко продолжил Эрнест Савельевич, заведующий хирургией, сидящий напротив Смешинского. Его фраза развеселила Диму, и он едва не поперхнулся остро пахнущей спиртом жидкостью. - Извините, господа, я немного опоздал. Меня поздно подменили, - голос Вацлава Викторовича, раздавшийся за спиной Смешинского, заставил того вздрогнуть и покраснеть. - Ничего-ничего, драгоценный ты мой, - засюсюкал главный врач. – Садись, Вацлавушка, наливай. Запахнув халат, накинутый на хирургический костюм, Шульжицкий аккуратно пробрался на услужливо подвинутый ему Степкой стул. Диме хотелось провалиться сквозь землю. Еще какие-то две минуты назад он готов был дать голову на отсечение, что Вацлав не придет. Он знал, что Шульжицкий женат, и думал, что новогоднюю ночь проведет с семьей. Но его надеждам не суждено было сбыться. Его наказание, его мучение, его проклятье мирно сидело за столом и наливало себе шампанского. Димка скрипнул зубами и одним глотком осушил свой бокал. На глаза сразу навернулись слезы, а внутри загорелось адское пламя. Судорожно дыша, Дима закусил соленым огурцом, принесённым из дома всё тем же Степаном, и безумными глазами обвел присутствовавших. Время подходило к полуночи, и Федор Семенович включил старенький радиоприемник. Наконец, забили куранты. Надя налила Димке шампанского, пролив на его джинсы пахучую пену. - Наденька, ну что вы… После водки шампунь?! – изумился Смешинский, как будто бы ненароком стряхивая ее руку со своего колена. - Пей, зелень, - строго сказала она, пододвигая бокал ближе к Диминой руке. – Не порти мне настроение! Усмехнувшись, Дима, повинуясь всеобщему движению, встал. - … Десять, одиннадцать, двенадцать! С Новым годом, товарищи! – визгливо крикнул Сидор Петрович, проливая шампанское в чей-то салат. Судя по визгу, это была Муся и её оливье. Праздник пошел своим чередом, плавно перетекая от тостов к всевозможным развлечениям. Собравшиеся разделились на группы и увлеченно занимались каждая своим делом. Главврач и заведующий приемным покоем вспоминали молодость в окружении трех молоденьких медсестричек, налегая на красное вино, «полезное для сердца и мозговых сосудов», как утверждал Николай Кузьмич. Чуть поодаль Сидор Петрович задумчиво нюхал насаженный на вилку огурец, пытаясь определить, чувствует он еще в свои сто два года запахи или уже не чувствует. На другом конце стола санитарки увлеченно обсуждали брак Пугачевой, изо всех сил пытаясь вовлечь в разговор медсестричку, сидящую рядом с Димкой. А напротив Димы Вацлав задумчиво выслушивал своего коллегу-реаниматолога, покручивая между пальцев ножку фужера. Шульжицкий был почти трезв, чего нельзя было сказать о Диме, заканчивавшем на двоих с Наденькой бутылку беленькой. Раскрасневшаяся Надя фривольно закинула ногу на коленки Смешинского, в который раз демонстрируя кружева неизменных чёрных чулок, а Дима, рассеянно поглаживая ее коленную чашечку, уже третий или четвертый раз пил с ней на брудершафт. Закусывать ему уже было не нужно. - Дим, а я красивая? – с хрипотцой спросила Наденька, в который раз будто промахиваясь мимо Диминых губ своим ищущим бокал ртом. - Мы не это обсуждаем, - весело ответил Смешинский, подливая ей водки. Смотреть на Шульжицкого он не хотел категорически. Ему даже стало казаться, что, напившись, он меньше будет думать о чертовом реаниматологе. - Я потеряла – ик!- нить разговора, милый, - изящно произнесла Надежда, прикусывая огурчик мелкими ровными зубами. - Дим, идем танцевать, - на плечо Смешинского легла женская рука. На автомате сбросив Наденькину ногу, Дима встал, тут же почувствовав, как он пьян: голова кружилась, перед глазами все плыло, а каждое движение требовало немалой нагрузки для затуманенного мозга. Перед ним стояла, улыбаясь, какая-то знакомая медсестра, но Смешинский никак не мог вспомнить, как ее зовут и откуда она вообще его знает. Танцевальное движение набирало обороты, и, обняв девушку за талию, Димка влился в группу таких же танцующих пар. Играла какая-то советская группа, музыка была плавной, и, неспешно покачиваясь в такт, Димка смотрел куда-то мимо пригласившей его девушки. Через минуту в поле его зрения попал Шульжицкий, изящно ведущий в танце немолодую уже докторшу. Это окончательно лишило Диму остатков разума. Не глядя, он взял со стола какую-то бутылку и отхлебнул прямо из горлышка. Потом еще и еще. Медсестра терпеливо ждала, все так же приобнимая его. Вацлав Викторович еще раз прошел мимо, ведя свою даму назад, за стол. Что-то выросло у Димы в груди, раздулось и взорвалось, оставив после себя оглушительную пустоту. - Прости, прости, милая, - прошептал он на ушко своей медсестре, прежде чем улизнуть от нее обратно на свое место. Больше так жить он не мог, пустота внутри требовала немедленного заполнения. Одновременно что-то как будто выливалось из Смешинского, металось в нем, одурманивая. Поддавшись минутной решимости, Димка вынул из кармана шариковую ручку, брошенную туда еще на прошлой смене. «Подойдите в палату номер семь!» - нацарапал Дима на смятой кем-то салфетке, и, дождавшись, пока Шульжицкий отвернется, бросил записку к его бокалу. Нужно было немедленно бежать. Расталкивая локтями танцующих, Смешинский выскочил к двери процедурного. - Пустите, курвы! – раздался рев за дверью. В нерешительности Дима остановился, попятился. Дверь распахнулась, и в праздничную суматоху ввалился заведующий терапией. Сзади его за халат придерживали две медсестры. - Велимир Соломонович, нельзя так, - уговаривала одна из них, русоволосая тоненькая девушка в высоком накрахмаленном колпаке, - у вас же дежурство, больные… - Мы без вас не справимся, Велимир Соломонович! – вторила ей другая медсестра, встряхивая непослушными кудряшками. - Плевать я хотел на все! – бунтовал заведующий. – У людей праздник, а я что, не человек?! Степка, водки! - Пожалуйте, - завхоз тут же поднес Велимиру стопку и кусочек хлеба. – С новым годом вас, - заискивающе сказал он. - Главврач узнает же! – уговаривали медсестры, хватаясь то за собственные головы, то за халат доктора. - Я уже все знаю, - подвыпивший Федор Семенович приветственно замахал руками, - Соломоныч, иди к нам! Медсестры, замолчав и пораженно приоткрыв рты, отступили. Дима не стал смотреть продолжение вовлечения вновь прибывших в бурный праздник: одним прыжком выскочил в коридор и, пошатываясь, добрел до палаты номер семь. Когда-то она предназначалась исключительно для «блатных»: там был телевизор, холодильник и отдельный санузел. Палата была двухместной, а из ее окна открывался вид на старый парк. Теперь же в ней чудом уцелела только кровать. Она одиноко стояла у стены, и ее грязный матрас был усыпан кусками отвалившейся со стен и потолка штукатурки. Безмолвие палаты отрезвило Диму. В навалившийся холодной тишине он слышал только биение собственного сердца. На полу был отсвет фонаря, светившего прямо в больничные стекла. Смешинский несмело подошел к окну и так замер, рассматривая изогнутые ветви деревьев, покачивавшиеся на слабом ветру. «Позади Москва!» - быстро написал он пальцем на подоконнике, покрытом многолетним слоем пыли. Не отдавая себе отчета в происходящем, Дима вытер испачканную руку о халат, определив мягкое нечто, лежащее в его правом кармане. С немалыми усилиями преодолевая дрожь, двумя пальцами Димка вытащил оттуда на свет смятую медицинскую маску – напоминание о недавнем карантине по свиному гриппу. Она пахла сигаретами, явно ментоловыми. Такие во всем приемном покое курила только Леля. - Как у меня оказалась ее маска? – прошептал Смешинский, крутя находку в руке. Некстати вспомнился Николай Кузьмич, презрительно называвший такие маски «намордниками». - Ну-ка быстро надели намордники! – кричал он, вбегая в медрегистраторскую. И тут же добавлял: - Оно, конечно, защиты никакой, но каков психологический эффект… Наверное, именно ради «психологического эффекта» Димка и нацепил маску: подумалось, что Вацлав Викторович не узнает его, и совершить задуманное будет намного легче. Шульжицкий обнаружил записку, как только потянулся к своему бокалу. «Подойдите в палату номер семь!» - прочитал он, едва заметно шевеля губами и все больше хмурясь. - Что это за шутки! – негромко сказал Вацлав, ощущая неприятную тревогу. Он не имел ни малейшего понятия, зачем его позвали. - Вацлав Викторович, мое почтение! – заплетающимся языком сказал Степан, подплыв ближе к Шульжицкому и бесцеремонно рухнув на соседний стул. - Что вам нужно? – холодно спросил Вацлав, брезгливо морщась: от Степки нестерпимо пахло огурцами. - Плохи дела наши, - завхоз обхватил голову руками и картинно закачался из стороны в сторону. – Денег нет, Вацлав Викторович! Оборудование не закупить, ремонт не начать… Тонем, тонем в болоте общественной несознательности! Дефибриллятор последний по документам еще три года назад списали. У него только одно напряжение осталось – как в розетке, двести двадцать. И как жить-то нам? - Степа, вы не берите близко к сердцу, договорились? – Шульжицкий улыбнулся и положил руку на завхозово плечо. – Как-нибудь справимся и без денег. Зачем нам деньги? Они, как известно, портят людей. - И то верно, - просиял Степка, разливая водку по бокалам. – За нас, честных и неиспорченных, Вацлав Викторович! Выпив, Шульжицкий еще раз тепло улыбнулся Степе и стал пробираться к выходу, не переставая думать о загадочной седьмой палате. Воображение услужливо рисовало молоденькую медсестричку в изрядном подпитии, сидящую на подоконнике и не замечающую, что у нее задралась юбка. Под юбкой обнаруживались непереносимо стройные ноги с такой нежной кожей, что у Шульжицкого заныло где-то под ложечкой от показавшегося реальным касания. Похожая ситуация уже была в практике Вацлава. Долгое время его соблазняла медсестра в отделении. Он был не против смотреть на грудь, кокетливо выглядывающую из-под неприлично обтягивающего халата, на идеально гладкие коленки и блондинистые волосы, рассыпавшиеся по плечам. Но переспать с ней он не смог: помешала совесть. Шульжицкому не хотелось чувствовать себя грязным перед женой, и он отказал кокетке. Вацлав помедлил, прежде чем повернуть ручку двери номер семь. Его тревога усилилась: доктору на секунду показалось, что нужно будет кого-то реанимировать. - Только этого не хватало, - тихо сказал он, входя. Всю палату заливал голубой мертвенный свет фонаря, делая ее внутренности еще более непривлекательными: грязный матрас на кровати, усыпанный кусками отвалившейся штукатурки, потертый линолеум на полу, покрытые трещинами стены. Шульжицкий зачем-то перевел взгляд на потолок, весь в серых тонких трещинах и обнажившейся, как кусок гнилой десны, дранкой, а когда опустил их, то вздрогнул: у окна справа стояла фигура. Худая юношеская фигура со светлыми вихрами и неширокими плечами. Она стояла лицом к окну, обхватив себя руками поперек груди. Вацлав ясно различал тонкие пальцы, комкающие ткань на спине фигуры. Бледный свет заливал ее всю, придавая голубоватое свечение темным на фоне окна контурам. Шульжицкий нерешительно сделал два шага по направлению к фигуре, и она обернулась на шорох его халата. Вацлав с удивлением отметил, что это Дима, медбрат приемного покоя, зачем-то нацепивший на себя маску, такую неуместную сейчас. - Ты и тут собрался принимать больных? Я смотрю, пьянка не смогла сбить с тебя рабочий настрой, - собрался пошутить реаниматолог, но что-то заставило его промолчать и шарахнуться в сторону, больно ударившись коленкой о железный каркас кровати. Глаза. Темные, блестящие в свете фонаря глаза, слюдяные, смотрящие с незнакомой доселе отчужденностью. Мельком у Вацлава даже успела проскочить мысль, что Смешинский не только пил, но и умудрился где-то кольнуть себе сильнодействующее успокоительное. Но зачем он сделал это после пьянки, хоть и мог попасть в вену и мотыльку?.. Реаниматолог уже и не думал о том, что могло понадобиться от него в такое время этому странному мальчишке. - Что вам от меня нужно? – спокойно спросил он, решив делать вид, что не узнал медбрата. И тут случилось страшное: глаза Смешинского сверкнули подобно бриллиантам, а под маской, Шульжицкий мог поклясться, расплылась жуткая ухмылка. Чудовище. Куда пропал тот, привычный Димка, паренек с вечно взлохмаченными волосами и смешно оттопыривающейся верхней губой? Что за тварь пожрала его и теперь блестит голубыми глазами? Но реаниматолог быстро взял себя в руки и не тронулся с места. - Отвечайте немедленно, у меня нет времени играть с вами в глупую молчанку! – не дрогнувшим голосом произнес он. Дима наконец-то смог оторваться от треклятого подоконника и сделал шаг вперед, что-то неразборчиво бормоча под маской. Видно было, как она тяжело поднимается от его дыхания. Что-то вынудило Шульжицкого отступить на шаг и вынуть руки из карманов, сжать их в кулаки. Медбрат вновь что-то неразборчиво проговорил и двинулся вперед, отчаянно шатаясь. -«Да он совсем пьян!» - пронеслось в голове у доктора, но тут же оборвалось и исчезло, когда чужая холодная ладонь впилась в его пальцы. - Вы не забывайтесь, молодой человек! – убийственно вежливо проговорил Вацлав, ощущая, что сейчас не сдержится и ударит этого неразумного щенка, не знающего своей нормы и решившего, что может играть в какие-то игры с уважаемым реаниматологом больницы, пользуясь суматохой и вседозволенностью главного праздника. Смешинский был неприятен Вацлаву своей странной молчаливостью и этой внезапной навязчивостью: разговор, пустая палата, ладони, сжимающие пальцы… Да он точно безнадёжно пьян, водка с шампанским, надо же!.. - Вас домой отвезти? На кровать спать уложить? Довести до ординаторской? Парень только мотал светловолосой головой, всё так же блестя во тьме глазами, и вдруг глухо произнёс: - Вацлав… Шульжицкий вздрогнул. - Отчество. Вы забыли отчество. - Вацлав, - настойчиво проговорила маска, жарко задышав и всасывая голубую марлю губами. – Мне надо сказать… - Нет, молодой человек, мы достаточно наговорились, не надо слов, я всё уже понял, - с лёгким отвращением сказал Шульжицкий, осторожно убирая пальцы из холодных рук. - Поняли? – ужас в голосе был настолько неподдельный, что Вацлав вздрогнул. Столько отчаяния и боли, но почему? - Так вы уже всё поняли? – обречённо прошептала маска, но вдруг оттолкнула от себя Вацлава к стене, взмахнула полами белого халата как рукавами смирительной рубашки и закричала: - Обманщик!.. Лжец!.. Ничего вы не поняли!.. Ничего! Вы! Не поняли! Вы не можете меня понять! - Закройте рот, молодой человек, в отличие от вас, я себя контролирую и вполне способен заставить вас замолчать, не словами, так воздействием. Надеюсь, вам хватит ума больше не хватать меня за руки. Всего доброго, до встречи в новом году. И он развернулся к двери, намереваясь уходить, но в его руку просто впились худые бледные пальцы, и голос судорожно захрипел сквозь маску, Шульжицкий даже боялся обернуться: - Вацлав Викторович, постойте, куда вы?.. Вы не дослушали, вы не услышали, вы не сказали… Я не сказал… Я ведь хотел… Я давно хотел… О, Боже, как сложно… Нет, не уходите, обернитесь, посмотрите сюда, послушайте, ну же, Вацлав, Викторович, любимый… Шульжицкого подбросило на месте, он на секунду оглох и ослеп, а когда очнулся, то светловолосая голова уже прижалась к его груди, и костлявые пальцы комкали белую ткань на плечах: - Так долго, я ждал, я ведь ждал, не мог сказать, а сейчас могу… Родненький, миленький, любимый мой… Так тяжело, так горячо и стыдно, печёт где-то внутри, распирает, я сейчас заплачу… Я не могу жить, я думать не могу, мне всюду видишься ты. Ты, ты, ты. Я дышу тобой. Я думаю лишь о тебе. Ты мой Бог. Что я говорю?.. Я себя ненавижу за то, люблю тебя, а ты даже не видишь. Ты лжец, а я тебя люблю. Если бы ты знал, как мне страшно… Но не отталкивай меня, не отталкивай, пожалуйста, только не прогоняй, не отталкивай, я прошу тебя, прошу, останься здесь, побудь со мной, много ли я прошу, просил ли я что-нибудь когда-нибудь у тебя… И он рухнул и зашёлся рыданиями на полу у ног Шульжицкого, голубая маска стремительно намокала и темнела. Вацлав почувствовал, как это рыдание рвёт из него жизнь, у него подкосились ноги, он с трудом вырвал полу халата из цепких пальцев и, рванув на себя дверь, выбежал в коридор, грохоча каблуками и крича, рассыпая мир на звенящие осколки: - Я не знаю вас! Я не знаю вас!!! Замолчите! Я не знаю вас! Ему казалось, он умер и тычется в один и тот же тёмный лабиринт пустой преисподней, а сзади тоненько выл раненым щенком плачущий и корчащийся на полу заброшенной грязной палаты вихрастый парень в марлевой повязке, солёной от слёз.