Больничка

20. Когда Диму разбудила сирена пожарной машины, на часах было около четырёх утра. На смену надо было вставать в шесть, и Дима просто лежал, смотрел в потолок, вспоминая вчерашний вечер. От слез болела голова. - Вацлав, - тихонько позвал Дима, - ты тут ещё, со мной? Или ты как моя покойная мать - решил оставить меня одного именно ночью? Кстати, Вацлав, ты никогда не задумывался, почему люди зачастую обращаются к врачам именно ночью, хоть и болеют уже две недели? Ночью всё кажется страшнее, знаешь ли. Вот сейчас я поверну голову - а ты уже умер. Не поэтому ли твоя ладонь на моем бедре стала как будто холоднее? И я буду существовать, понимая, что спал с трупом, Вацлав! - горько сказал Дима, обводя взглядом трещины на потолке. Срочно требовалось идти курить, и, набравшись смелости, он повернул голову. За ночь изо рта Вацлава на подушку натекла небольшая лужица крови. Он уже не глотал и моргал редко-редко, смотря Диме куда-то в шею. Смахнув выступившие слезы, Смешинский чмокнул его в щеку. Хотелось проснуться, услышать, как Вацлав заваривает себе на кухне кофе. …Николай Кузьмич застонал и охватил голову руками, запуская пальцы в волосы и даже слегка их потягивая. - За что? За что надо мной открылся ящик Пандоры? - вскричал он, раскачиваясь на низеньком стульчике в курилке. Все молчали, выдыхали дым, стараясь не попасть друг другу в глаза. То и дело с разных сторон раздавались тяжёлые вздохи. Виной этого стихийного собрания в курилке, на которое пришли Велимир Соломонович, Эрнест Савельевич, Сидор Петрович и даже Исаак Иосифович (он не курил, просто стоял в сторонке и деликатно покашливал - от дыма уже почти ничего не было видно и смело можно было вешать топор) было письмо от главного врача, пришедшее утром по факсу в каждое отделение. Помимо всякой бюрократической дребедени, там был абзац, повергший всю больничку в шок. Власть менялась. «…Поставив нижеуказанных лиц дежурить и внимательно ознакомившись с историями болезни, ими заполненными, а так же побеседовав с пациентами и ознакомившись с личными делами, постановляю: освободить Николая Кузьмича, Эрнеста Савельевича, Велимира Соломоновича и Сидора Петровича от занимаемых ими должностей. Рекомендую предоставить вышеуказанным лицам рабочие места в отделениях согласно их специальности. Кроме того, назначаю вышеуказанным лицам по три смены в месяц дополнительно, что будет являться работой на 1,5 ставки. Заведующие соответствующих отделений будут назначены дополнительно». Про Исаака же Иосифовича был отдельный абзац, прочитав который, заведующий реанимации успел несколько раз пожалеть, что не курит и очень мало пьёт. Этот абзац гласил: «…ввиду несоответствия Исаака Иосифовича занимаемой должности, его сопротивления развитию клиники, постановляю: освободить вышеуказанное лицо от занимаемой должности без предоставления рабочего места в отделении, с дальнейшим выходом на пенсию». - Что ж такое-то? - продолжал жаловаться Николай Кузьмич. - Куда мы теперь? Я неврологом без малого тридцать пять лет отработал, дежурить уже не могу, здоровье не то, а он что творит, изверг-то минералочный? Это кого ж он поставит-то? - На моё место ясно кто придёт, - кряхтя, Исаак Иосифович присел на корточки и устало прикрыл глаза рукой, - заноза эта будет, Вацлав-то которая. Он молодой, развивается... Вот и разовьется... - Почему ты думаешь, что он? - спросил Велимир Соломонович, выкидывая в ведро окурок и тут же прикуривая новую сигарету, - он вроде начальству зад никогда не лизал, за какие такие заслуги его в завы? - Он даже на смену не вышел сегодня. Видать, назначение обмывает, - горько усмехнулся Исаак. - Господа, я считаю, что лошадь сдохла, можно слезть, - торжественно сказал Эрнест Савельевич. -Давно мы болтались как дерьмо в проруби, а что теперь? Я лет десять, как заведую, ничего, кроме панарициев, не вскрывал все эти годы, а теперь пойду хирургом в отделение. Стоит ли оно того, товарищи? Буду стоять у стола, как побитая собака, пока меня контролирует какой-нибудь ординатор? Нет уж. Уходить, так совсем! - Заметьте, Сидора на пенсию опять забыли отправить, - тихо заметил Николай Кузьмич, и по курилке пронеслось хихиканье. - Коллеги, коллеги! Попрошу вас с уважением к моей личности, - проскрипел Сидор Петрович, приосанившись, – давеча я купил слуховой аппарат, теперь я вас слышу! Я решил, что остаюсь. Всё хлеб, да и руки, руки-то помнят! - Я вот увольняюсь к чертям собачьим. Надоело. Развалили отделение, какая теперь там терапия? - развёл руками Велимир. - И я с тобой, - согласился Николай Кузьмич, пригорюнившись. - В частную хоть пойти... Дверь в курилку резко открылась, в помещение ввалилась запыхавшаяся Леля, прикуривая на ходу. - Завал у нас, Николай Кузьмич, - выдохнула она. - Смешинский не вышел. Лера не справляется. Я ему звонила, он трубку не берёт. - Ёж твою сто двадцать! - воскликнул заведующий приемным покоем, с размаху кидая окурок в ведро. - Что с ним опять? Как мы без него справимся? Кого я вызову? Хотя, - он сел обратно и закрыл лицо руками, - я уже не заведующий, Оленька, делай, что знаешь. - Отлично, - Лёля привалилась боком к стене, - у кого теперь заявление об уходе подписывать? Как мы без вас тут? - Да как-нибудь, - встрял Велимир Соломонович, - у вас Яшка Гришкин есть. Обезглавленный приемный покой тонул в больных. На помощь Лере главный врач, к которому сходил Николай Кузьмич, прислал студента из кардиологии. Тот почти ничего не умел, но бегал быстро, и работа кое-как, через пень-колоду двинулась. ... Ближе к обеду бригада скорой помощи привезла бабулю с сердечной недостаточностью. - Ох, горе опять у вас какое, - покачал головой врач, вручая Лёле бабкины кардиограммы. - Какое горе? - не поняла медрегистратор, вбивая в программу СНИЛС больной, - Жалобщица что ль? Или так, мозгоклюй обыкновенный? - Вы ещё не в курсе? - встрепенулся врач скорой. - В курсе чего? Заведующих наших меняют - это да, уже известно. Что больница уже не торт - тоже известно. А вот все остальное - извините. - Круто правит Гришин ваш, - покачал головой врач Скорой. - как вы тут теперь, с молодёжью-то? Явно поставят угодных из других больниц, которым бы еще памперсы менять, а их уже в завы. - Так что у нас ещё за горе? - мрачно спросила Леля, оборачиваясь к принтеру. - Реаниматолога вашего законстатировали сегодня, Шульжицкого. - Как законстатировали?! - Леля выронила ручку, огляделась. Рядом оказался Николай Кузьмич, напряжённо вытянувшийся в струнку у стены. - Умер он. Ну, там ожидаемо было, все же рак... - Какой рак? - медрегистратор беспомощно улыбнулась, глядя то на заведующего, то на врача скорой. …Вчера вечером, когда доктор Иван Николаевич дежурил в день, поступил вызов на кашель с кровью. Это оказался Шульжицкий, почему-то живущий с медбратом из приёмника, Димой. Собственно, Иван не думал, что удастся спасти Шульжицкого, но кровоостанавливающие подействовали, он пришёл в себя и даже смог говорить. И это всё при том, что в выписках значился рак лёгкого, неоперабельный и запущенный. Видимо, боролся организм, не хотелось ему помирать. Дима даже плакал, обнимая реаниматолога. Так, как будто не просто они квартиру вместе снимали. Было в этом плаче нечто большее. А сегодня утром, едва Иван Николаевич пришёл на смену, в эту же квартиру был повторный вызов, уже на констатацию смерти. Там было жутко. Почему-то громко выл кот, везде было темно, а сидевший на кресле Дима бормотал что-то, ритмично раскачиваясь. Шульжицкий лежал на разобранном диване, на боку, в лужице собственной крови. Он был мёртв. А Димка, когда услышал, что все, смерть до приезда бригады, засмеялся. - Жутко так, нехорошо засмеялся, - рассказывал врач, передёрнув плечами, - и всё говорил, что кто-то чёрный ходит. Всё, говорил, остался я один со своим гастритом. При чем тут гастрит, я не понял, если честно. - Кот это их. Эрозивный Гастрит, - всхлипнула Леля. - Где теперь Смешинский, вы знаете? - Нет, он остался там, ждать полицию. Я как от тела отошёл, он сразу на диван пересел, взял покойника за руку, и все гладил его, гладил. Бррр, в общем. А они что у вас, любовники, получается? - В первый раз слышу, - хмыкнул Николай Кузьмич. - Я даже не знал, что Шульжицкий у Дмитрия живёт. Он, вроде как, женат, ребёнок у него... Был. - Я не в курсе, - пожала Леля плечами. - Николай Кузьмич, может, сгонять к нему по-быстрому? Один там, все-таки. Да и мать умерла недавно у него... Того и гляди, кукунька поедет... - Работай, дочь моя, - строго сказал Николай Кузьмич, уходя в курилку. - Он взрослый мальчик, сам должен. Разберётся, думаю. Ему никто не запрещает сюда приехать. В конце концов, я Дмитрию неоднократно говорил, что он всегда может на нас рассчитывать. …Смешинский приехал к вечеру, когда стало невмоготу. Он бесконечно рассматривал фотографии Вацлава, гладил их пальцами и плакал. Шульжицкий умер у него на руках. Просто уставился Димке в лицо широко распахнутыми глазами, вздохнул раз, два... И всё. На его лице было выражение какого-то спокойствия и умиротворенности. - Что ты стоишь? - рыдая, крикнул Димка чёрному, что подглядывал ему через плечо. - Не видишь, что ли? Умер он, умер! Мир собрался вокруг Димки, сжался до размеров булавочной головки и вдруг рухнул, разбился на миллионы осколков. Дальше Дима помнил плохо. Приезжала скорая, потом полиция. Все повторялось в точности так же, как в доме его матери, но тогда его ждал Вацлав. А теперь не ждал никто. Эрозивный Гастрит сбежал в оставленную кем-то открытой дверь. Дима даже не стал его искать - не было сил. Посидев на кухне с фотоальбомом и выкурив пачку сигарет одну за одной, Дима понял, что сходит с ума - звенящая тишина квартиры давила на него, заставляя чувствовать себя совсем пустым и ненужным. Тогда он оделся и пошёл, куда глаза глядят. На улице шёл мокрый снег. Димка поёжился от холода, подумал было, что зря не надел свитер под тонкую осеннюю куртку, но тут же одернул себя: «Какой теперь свитер, если Вацлав умер?». Ноги сами пошли по привычному маршруту, и через несколько минут он уже стоял, дрожа от холода, на автобусной остановке. - Молодой человек, - услышал Смешинский за спиной, - закурить не найдётся? Дима обернулся, нашаривая в кармане начатую пачку сигарет. - Найдётся, - кивнул он, протягивая Михалычу "Мальборо", - бери все, мне уже не надо. Всё развалилось, - пожаловался он, глядя как старик закуривает, - и нет света в конце тоннеля. Отключили, блин, за неуплату. - За свет плотят больно много, я вот старую мебель жгу в печке. И светло и тепло, - поделился Михалыч, переминаясь с ноги на ногу. При упоминании печи сразу вспомнился Захар, Димка отшатнулся, замахал руками. Сказал бы что-то, но приехал автобус. В тепле Диму разморило, захотелось спать. Но в голову лез тот чёрный, что ходил по дому, Надя с её дорогими чулками и почему-то мать, безумно смеявшаяся, протягивающая к нему руки-плети. Дима дёргал ногой и пытался удобнее устроиться на узком сиденье. Больничный парк встретил его тишиной. Вздыхая и пытаясь не расплакаться, Димка немного побродил по дорожкам, трогая зачем-то шершавую кору высоких пней, оставшихся от старых лип. Кора была как будто тёплая на ощупь. Димка вспомнил, как холодела рука Вацлава в его руке и почувствовал, как по щекам текут слезы. - За что ты так со мной? - прошептал Дима. - Открылся мне только тогда, когда почти умер... За что ты оставил меня? Один я на этом свете теперь. От жалости к себе у Смешинского защемило где-то в груди. Будто слепой, побрел он к приемному покою, то и дело натыкаясь на давным-давно не крашенные поребрики. В приёмнике было многолюдно. Димка тихонько замер, постоял возле входной двери. Через стекло было видно, как Леля берёт у кого-то документы, Лера бегает туда-сюда с какими-то бинтами, а невозмутимый Эрнест Савельевич что-то пишет в истории болезни. Приёмник жил, как-то справлялся без него. Захотелось уйти, но, подув на закоченевшие пальцы, Димка передумал, толкнул дверь. - Смешинский! - охнула Леля, мгновенно повернувшись на звук. - Иди скорее к нам! Бросив работу, она побежала к Димке, схватила за запястье. - Да ты холоднющий-то! Держись, держись, Дима, ты сможешь, - быстро затараторила она, затаскивая безвольного медбрата на пост. - Это что, все правда? - сухо осведомился Эрнест Савельевич, смерив Диму презрительным взглядом. - Вы что, спали с Шульжицким? Дима осознал, что мучительно краснеет. Ответить что-либо сил не было, он помотал головой и тяжело упал на стул, уткнулся затылком в стену. О случившемся говорила вся больница. Шульжицкого осуждали - связался с малолеткой, да ещё и при живой жене. Небось, терся своей щетиной о щёки этого пацана, не сказать чего похуже. Насчёт Смешинского-то давно слухи ходили - не просто так он не женат был, да и та история вспоминалась, год назад, когда в палате номер 7 нашли плачущего на полу Димку. Тогда был корпоратив, и кто-то видел, как выбегал из этой палаты растерянный Вацлав. Тогда думали и говорили всякое. Успокоились было, но Димка даже Надежду смог отвергнуть, обидел можно сказать. Так и ходил без пары. А потом скорая привезла какого-то торчка из клуба, и Димка, говорили, гладил все его по руке, пока больного в реанимацию вёз. Странный, в общем, парень. И тут вдруг такое - жил с ним Вацлав, жил! И умер у него на диване, что явно не просто так произошло-то. Что ж он, не мог женщину себе найти, коли не заладилось с женой? Зачем они жили вместе? В общем, коллектив больницы все понял без слов. - Домой я тебя не отпущу, - строго сказала Леля, смотря, как Дима растирает замерзшие руки. - Тут переночуешь, как раз бокс свободен, там кровать имеется. Что-то не нравится мне твоё состояние. Слова не сказал ещё... - Привет, - тихо сказал Дима, попытавшись улыбнуться, - я понял, ночую здесь. - Да-да, - Лёля отвернулась, заполняя в компьютере паспортную часть истории. - М-да, ну и молодёжь пошла, - покачал головой Эрнест Савельевич. …В боксе, куда Леля отвела Диму через полчаса, пахло антисептиком. Бокс предназначался для инфекционных больных, но уже очень давно они доставлялись в инфекционную больницу, и бокс стоял, закрытый на ключ. Повалившись на железную кровать, жалобно скрипнувшую проржавевшими пружинами, Дима уткнулся в подушку лицом и затих, только плечи его периодически вздрагивали. Леля присела на край кровати рядом, положила руку Димке между лопаток. - Это кажется невозможным, - тихо сказала она, поглаживая Димину спину, - но это придётся пережить. Вацлав Викторович много для тебя значил... - Он значил для меня все! - поправил Смешинский, на секунду отрывая от подушки опухшее от слез лицо. - Я понимаю, ты переживаешь, на тебя многое свалилось. Но ты справишься, я верю. Если нужна будет помощь, звони. Я буду на посту, нам с Лерой всю ночь не спать. - Я позвоню, - пообещал Дима хрипло. Леля кивнула куда-то в темноту и вышла, оставляя Димку в одиночестве. Не спалось. По боксу ходил тот, чёрный, заглядывал под кровати и грозил Димке пальцем. Где-то через час, когда Смешинский уже почти расстался с надеждой заснуть, дверь приоткрылась. - Дима, спишь? - в бокс вошла Лера, замерла на секунду, привыкая к темноте. - Я хочу с тобой поговорить. - Лер, - вздохнул медбрат, переворачиваясь на спину, - сейчас я - не лучшая компания для разговоров. - Тебе плохо, я знаю. Но, по-моему, ты - всегда лучшая компания, - Валерия села на край кровати, как недавно Лёля, и принялась тихонько гладить Димку по груди. Тот дёрнулся, попытался стряхнуть с себя её руки, но внезапно стало все равно. - Мы знакомы всего ничего, а ты делаешь поспешные выводы, - пробормотал Димка, косясь на Лерины руки. - Я просто хорошо чувствую людей, - медсестра потянулась куда-то к губам Смешинского, и он понял - она пьяна. От неё слабо пахло виски. - Лера, на работе нельзя, - почему-то прошептал он, ловя её запястья. - тебя уволят. - И пусть. Надоело шпионить. Отец меня шпыняет все время, скандалит, если что-то не рассказываю. А я не хочу больше. Надоело. Прости меня за премию. Хочешь, скину тебе денежку? - Да куда мне теперь деньги, - пробормотал Смешинский, отворачиваясь от Леры на бок, лицом к стене. - Смысла нет. Ни в чём. Ни в деньгах, ни в этом существовании. Лера вздохнула, сжала рукой грязную футболку на груди Димки. - А всё равно, - хороший ты. В тебя б влюбиться и заобнимать. Говорят, что ты - гей. Правда? - Правда, - усмехнулся Дима куда-то в подушку. Снова предательски наворачивались слёзы. - эх, ладно, всё будет, - пообещала Лера, вставая. - Пойду, а то Лёля опять орать будет. Медсестра ушла, оставив Димку в одиночестве. Было темно и тихо, только на стене покачивалась тень от веток дерева под фонарём. Димка не помнил, как все-таки заснул. Во сне он бежал по полю, гнался за кем-то чёрным, и все не мог догнать - ноги путались в траве, а чёрный оборачивался на Смешинского и смеялся. От этого смеха Димку передёргивало. Проснулся он под утро, когда ещё даже не начало светать. «Пойду домой», - решил он. Сердце ухало и стучало в груди, как будто он все ещё бежал по этому нескончаемому полю. Слегка тошнило - Дима не ел почти сутки. «Дома лучше, дома есть Вацлав. Или его вещи, но теперь это одно и тоже. Неважно. Все неважно». Дверь бокса оказалась закрыта снаружи - видимо, Лёля беспокоилась, что Смешинский все же сбежит. Дима криво улыбнулся и подошёл к окну. Ручка была на месте. "Забыла Лёля. Ну, к лучшему», - сказал он себе и залез на широкий подоконник. Решёток в боксе не было, тут только недавно поставили стеклопакет, поэтому Дима открыл окно и тяжело спрыгнул в снег, сразу почувствовав, что кроссовки промокли. На улицах почти не было прохожих. Димка шёл какими-то тёмными закоулками, иногда приваливаясь к стенам. Временами он всхлипывал, утирал рукавом слезы. Закурил бы, да нечего - всё отдал Михалычу, не подумав. - Деньги есть у тебя? - послышался сзади чей-то негромкий голос, и Смешинский почувствовал, как что-то острое прикоснулось к его шее. Их было трое. Подростки, на вид лет 15-16, одетые в какую-то черную рвань. Они окружили Димку, двое принялись деловито ощупывать его карманы. На землю упали зажигалка, пара скомканных автобусных билетов и брелок-фонарик, подаренный Лелей года два назад. - Нету у меня ничего! - выкрикнул Дима, - просто убейте уже и всё! - Фу, воняет от него, - подростки переглянулись, а третий, которого Смешинский не видел, чуть ослабил хватку. - Не говорите, пацаны, каким-то горелым мясом прёт, аж тошно. Димка засмеялся, без труда вырываясь из захвата. - А чего ж не убьете? Убейте, режьте, что хотите! Мне все равно! Я один совсем! - Димка смеялся, зачем-то быстро снимая куртку, задирая футболку под самое горло. - Вот он - я! - Псих, что ль, ну его, - подростки отступили, - иди отсюда, выметайся, - чья-то рука схватила Димку за шиворот, толкнула вперед, к фонарям улицы. Затем последовал сильный пинок, и Смешинский, по инерции пролёте пару метров, упал в снег на тротуаре, обдирая ладони о лёд под ним. Сколько он так лежал - неизвестно. Когда на улице стало светать, кто-то присел рядом, тронул за плечо. Смешинский повернул голову, оскалился. - Захар? Ты живой, что ли? - медбрат усилием заставил себя присесть, обтёр снегом содранные ладони. Захар сидел на корточках рядом, пах гарью, задумчиво трогал себя за обожжённую кожу на щеке. Был он худ, практически скелет, обтянутый кожей. - Думаешь, пора? - спросил Дима, поднимаясь на ноги. Голова кружилась. Захар молча кивнул, вставая. Дальше они пошли вместе. - Ты же сгорел, да? Сам ведь прыгнул, небось, в печь. За зубами ведь прыгнул? Санитар снова кивнул, задумчиво посмотрел куда-то вверх, сглотнул слюну. Было видно, как под кожей шеи, покрытой волдырями от ожогов, ходит его кадык. - Ты зачем Вороного забрал? И патологоанатомшу ту? И Бедную Лизон? И Наденьку? И... И Вацлава? Зачем ты, падла, забрал Шульжицкого? - шептал Димка, вглядываясь в обожжённую щеку Захара. - Думаешь, лучше им там? Думаешь, не пропадут они с тобой? Господи, Захар, да ты же безумен! Что вы делали там, в морге, с Белкой? Ты ведь и ночевал там, Михалыч рассказывал. Ложился на стол, где ещё час назад труп вскрывали, и спал. Захар ухмыльнулся, растягивая беззубый рот, но так ничего и не ответил. - Сволочь, - зло процедил Дима. Дверь в квартиру оказалась незаперта. Димка ввплился в прихожую, посторонился, пропуская Захара вперёд. Санитар сразу прошёл на кухню, по-хозяйски уселся за стол. - Я жил, как хотел, - внезапно сказал Захар, и Димка замер, - мечтал смерть-суку за хвост крутить - и крутил. А потом понял. Я и есть смерть, понимаешь? Дима кинул куртку прямо на пол, прошёл в ванную и уставился на себя в зеркало. - Я сошёл с ума, - шептал он, вглядываясь в свое бледное лицо. - Умер Захар, сгорел, нет его здесь, мне кажется. Надо вызвать скорую, это психоз, точно. Решившись, Димка поплескал себе в лицо холодной водой и стал судорожно искать мобильник. - Не ищи, он здесь, - снова сказал Захар, и Дима перекрестился, смотря, как он наливает себе воды из чайника. Но санитар не исчез. - Ты же за всю жизнь меньше слов сказал, чем мне сейчас, - рассмеялся Дима, чувствуя, что у него сейчас начнётся истерика. - Мне было больно, понимаешь? - внезапно ответил Захар голосом Вацлава, и Смешинский взвыл. Мобильник лежал на столе. Но номер скорой не набирался, терялся где-то в кнопках, а один раз динамик пропел, что «абонент вне зоны действия сети». - Там лучше, - снова раздался голос Вацлава. - там не больно. - Да за что, за что?! - взмолился Дима. Ноги не держали его. Он осел на пол, сжимая в ладони бесполезный мобильник. Захар безучастно сидел за столом, пил воду. На темно-серой рубахе в районе живота расползалось какое-то тёмное пятно. - «Кровь или вода?»- подумал Дима. Хотелось потрогать это пятно, но Смешинский сдержал себя. Под пальцами вдруг оказался галстук Вацлава. - Почему он здесь? - спросил Смешинский Захара. - Шульжицкий гладил костюм в комнате, почему галстук на кухне? Мир вокруг темнел и кружился. Из Димы как будто выкачали разом весь воздух. Задыхаясь от рыданий и от того, что не хватало кислорода, Димка кое-как встал. За окном всходило солнце, заливая всю кухню нежным розовым светом. Мир тянулся к солнцу, вытягивался в струнку, протягивал свету свои замёрзшие отростки-ветви. Смешинский понял вдруг – в этом новом, солнечном мире, где не пахло гарью, ему места нет. Не поместился бы там он и его вселенская, многотонная печаль. - Не могу так, не могу! Ты выиграл! - крикнул Дима Захару, вставая на табуретку и привязывая галстук к крючку от люстры. Что-то мешало: оказалось, что Смешинский до сих пор держит в руке мобильник. - Дима! Дима! - кричал в динамике голос Саши, - я спал, я не слышал, что ты мне звонил сейчас! Что случилось, Дима?! Я еду! Но Смешинский не ответил. Он просунул голову в наспех скрученную из галстука петлю и оттолкнул табурет. 2014-2021г.