Больничка

19. За месяц регулярных смен с Лерой Димка почти возненавидел свою работу. Помощи от неё практически не было: Валерия отчаянно боялась вида открытых травм, боялась переливать кровь в пробирки, не могла уколоть даже достаточно большую вену, а документы заполняла с грамматическими ошибками. Дима хвастался за голову, по второму кругу переделывал за Лерой всю работу и уставал на сменах так, что потом спал почти сутки. Терпение иссякло окончательно, когда Смешинского вызвал на ковёр Николай Кузьмич. - Дима, - строго сказал он, постукивая ручкой неврологического молоточка по столу, - докладная на тебя имеется. О том что ты, Смешинский, значит, Дмитрий, - заведующий подглянул в исписанный листочек на столе, - куришь каждые 20 минут, а всю работу делаешь только после того, как перекуришь. Кроме того, ты ошибочно сказал некой Петровой, что надо идти на УЗИ, а ей нужно было на рентген. Так же вы с медрегистратором Ольгой Лисёнковой в курилке обсуждали цвет выданных вам костюмов и пришли к выводу, что он «слишком яркий и не подходит для больницы экстренной помощи». Ещё, вы говорили, что не пойдёте на корпоратив, и в этом усмотрено сопротивление инициативе руководства. Николай Кузьмич посмотрел на Диму, опустив на кончик носа очки. - Я, конечно, понимаю, Дим, что все это - чушь полная, - вздохнул заведующий, заметив, что Смешинский сжал руку в кулак, - но отреагировать я обязан, распоряжение самого Гришина. Придётся мне тебя части премии лишать, ничего не попишешь. - И за что эта Лера свалилась на наши головы? - зло спросил Смешинский. - не медсестра, а сто рублей убытка: кровь взять не может, в документах ошибки ляпает, даже Исаака Иосифовича умудрилась взбесить. Меня, если честно - тоже. Я устал повторять и показывать одно и тоже по несколько раз. - Это-то ясно, - Николай Кузьмич побарабанил пальцами по столу, - но перевести её некуда. Другие смены у меня все в комплекте. Придётся терпеть. И прожить месяц без 15% премии. Ты уж меня извини. - Я понимаю, - кивнул Димка, стиснув зубы. - Ты не переживай, я с неё 25% премии снял уже. Ко мне приходил Исаак, и я впервые увидел, как он пытается рвать на себе волосы. Это было впечатляюще, надо признаться. Что ж, Дмитрий, пошли, что ль, курнём, - Николай Кузьмич вздохнул и поднялся с кресла. «Воспользоваться, что ль, давним предложением Вацлава и перевестись в реанимацию? - размышлял Димка, пока курил, - тогда и за Вацлавом присмотрю, заодно уж.» Вацлав Викторович в последнее время беспокоил Димку все сильнее. Он как-то больше присвистывал во сне, выглядел совсем разбитым и как будто бы больным. На все вопросы Смешинского он только отмахивался, объясняя свое плохое самочувствие возрастом и нервной работой. Смешинский ходил за реаниматологом по пятам, сопровождал его до машины, когда тот уезжал на смену, встречал следующим утром и даже таскался за ним в магазин. - Дима, - раздражённо говорил Вацлав, - ты как та игуана из бородатой истории*. Ты мне яда не подсыпал, нет? - Нет, - обижался Дима, - но ваш вид меня очень беспокоит. - Если беспокоит, прими антигормональные. Прими-прими, - смеялся он, глядя на Димкины театрально заведенные под лоб глаза. Дима мучился, часто просыпался ночами и слушал, как дышит Шульжицкий. Иногда ему казалось, что по комнате опять ходит кто-то чёрный, нависает над Вацлавом, смеётся и тычет в Диму чёрными пальцами. Тогда Смешинский заставлял себя отвернуться к стенке и засыпать снова. Новогодний корпоратив был назначен на конец декабря. Планировалось праздновать его в отремонтированном актовом зале, с потолка которого убрали всю лепнину, а старые, с потрескавшейся обивкой коричневые деревянные стулья вынесли в утиль. Вот там, среди заново отштукатуренных стен и хотел Яшка Гришкин накрыть столы. Говорили, что на это мероприятие главврач пригласил даже малый духовой оркестр. Форма одежды была оглашена как «празднично-деловая», и Дима окончательно передумал туда идти. Зато Шульжицкого пригласила туда доктор из кардиологии, и Вацлав не смог отказать. …Накануне корпоратива Шульжицкий вытащил из сумки чёрный костюм. - Эх, не хотел я, конечно... Но, раз Роза Вениаминовна просит... Не могу отказать, - качал головой Вацлав, заливая в утюг воду из-под крана. - сто лет не отпаривал ничего. - Я даже помню, как делать стрелки на брюках, - усмехнулся Дима со своего кресла, где он читал старый учебник по терапии. - Если хотите, сделаю потом. Напевая себе под нос, Шульжицкий стал гладить пиджак. Димка исподтишка наблюдал за ним, изучая его профиль и длинные пальцы на ручке утюга. Ему казалось, что он может смотреть на это вечно. Счастье длилось недолго. Вацлав внезапно согнулся, закашлялся. Со своего места Дима ясно видел, как он выхаркнул на пол какой-то кровяной сгусток. - Чёрт-чёрт-чёрт, Вацлав! - крикнул Димка, срываясь с кресла и подбегая к реаниматологу. Щеки Шульжицкого заливала восковая бледность. Он пошатнулся и неловко упал на колени, пытаясь опереться на ослабевшие руки, но тут Димка успел, подхватил реаниматолога под грудь, развернул набок, уложив его голову к себе на колени. Шульжицкий был без сознания. Димку охватила паника. - Вацлав, вернись! - крикнул он, встряхивая реаниматолога за плечи. Дима паниковал, чувствовал, как сердце выскакивало из груди. Но Шульжицкий открыл глаза, хрипло, с бульканьем вздохнул. - Лежи-лежи, я сейчас вызову скорую, - засуетился Димка, стаскивая с кровати подушку и бережно перекладывая на неё голову реаниматолога. Онемевшими от страха пальцами он с третьей попытки набрал скорую, заплетающимся языком рассказал, что случилось. Димка резко выдохнул, услышав в трубке: «бригада скоро будет, ожидайте». - В барсетке, документы... - тихо проговорил Вацлав, опять начиная надсадно кашлять. - Твою мать, - прошипел Дима, на ватных ногах бросаясь в прихожую. Барсетка стояла на полу. Отпихнув спавшего с ней рядом Эрозивного Гастрита, Димка ринулся обратно в комнату, тяжело рухнул на колени рядом с Вацлавом. Кто-то чёрный как будто стоял рядом и смотрел через Димкино плечо. Дёргаясь, Смешинский высыпал на пол содержимое барсетки. Там оказались пачка сигарет, две зажигалки, фонарик, паспорт (его Дима сразу отложил в сторону) и два сложенных альбомных листочка. - Так, паспорт скорой нужен, - приговаривал Дима, успокаивая себя, - а это у нас что, - он взял листки, развернул. Глянул на Вацлава: тот, кажется, снова потерял сознание, но дышал. Из уголка его губ стекала тоненькая струйка крови. Листочки оказались выписками. Чувствуя, что сейчас узнает все, Димка судорожно сглотнул. «Периферический рак правого лёгкого. Т3N2M1. Состояние после курса химиотерапии» - прочитал Смешинский. Сердце в его груди стукнуло ещё раз и резко упало куда-то в ноги. Первая выписка была заполнена ещё двумя годами ранее. Тогда, судя по ней, Вацлав обратился впервые. Его беспокоило повышение температуры без других симптомов. Тогда, судя по классификации**, опухоль была меньше, но уже затрагивала лимфоузлы и метастазировала. Была назначена химиотерапия. Видимо, процесс удалось замедлить, и Вацлав Викторович просто жил, носил в себе рак, переехал к Димке... А как раз в то время, когда Смешинский ездил к умирающей матери, ему стало хуже. Вторая выписка была заполнена после осмотра онколога в поликлинике. Опухоль увеличилась, метастазов и поражённых лимфоузлов стало больше. Вацлав жаловался на периодическое кровохарканье, боли в груди и слабость. «Не поэтому ли он был так замкнут?» - подумалось Диме. В назначенном лечении была куча каких-то препаратов (не эти ли «витамины» пил Шульжицкий?) и морфий от боли. Больше ничего сделать было нельзя. Смешинский вытер выступившие слезы и умоляюще посмотрел на Шульжицкого. - Ты только живи, ладно? - жалобно попросил он, проводя пальцами по волосам реаниматолога. …- У вас домофон не работает, - пояснил врач скорой, заходя в прихожую. - Где больной? - Здесь, доктор, - Смешинский неловко поднялся, протянул бригаде документы и выписки. - я не знал о диагнозе. - Ничего себе, - присвистнул врач, - это ж Шульжицкий. Он реаниматологом ещё в больничке работает? - Да-да. - Так, больной, - врач тронул Шульжицкого за плечо, разворачивая. Тот отреагировал стоном, шевельнул слегка исхудавшей рукой. Димка сел на краешек кресла, очень стараясь не заплакать. - Давление 80/60, пульс слабый, - диктовал врач фельдшеру, который делал пометки, - дыхание жёсткое, влажные крупно-и мелкопузырчатые хрипы. В ротовой полости - кровь. Тут легочное кровотечение, готовим раствор, катетер, транексам. - Я помогу, - вскинулся Дима, - давайте, катетер поставлю. - Ставь, - кивнул на чемодан врач, отправив коллегу за кислородом. - Ты же Дима, да? Помню тебя в приёмнике. - Да, я там пять лет уже, - Смешинский шустро поставил катетер, подсоединил систему. В вену реаниматолога начал вливаться раствор. - Я думаю, ты понимаешь, что все, что мы делаем... - Я понимаю, - не дал договорить Димка, шмыгнув носом, - просто сделайте то, что можно. - Надежда... - Уже умерла, не надо больше, - снова перебил Смешинский. После примерно литра растворов и кровоостанавливающих Вацлав снова начал кашлять, уже почти без крови. Димка, не обращая внимания на взгляды сотрудников скорой, наклонился, прижал ухо к его груди. - Немножко ещё булькает, - сообщил он, зачем-то виновато улыбаясь. Шульжицкий с видимым усилием приподнял руку, свободную от катетера, и положил её Димке на голову, прижимая к себе. Когда сознание вернулось к Вацлаву полностью, а его дыхание стало более глубоким, врач скорой помощи, уколов больному морфий («только из-за уважения к коллеге», - сказал он) откланялся. - Держитесь. В любой момент может закровить снова. - Мы не будем больше вызывать, - кивнул Вацлав, строго смотря на Смешинского, - я ждал этого. - Почему ты ничего не сказал мне? - закрыв за бригадой дверь, Димка присел на край дивана, на который смог перелечь Вацлав. - Дим, я виноват, знаю, - вздохнул Шульжицкий, перебирая в слабых ещё пальцах край одеял. - Я могу рассказать тебе все. - Ты умираешь, - с уверенностью сказал Смешинский, хлюпая носом, - и решаешь мне все рассказать. Думаешь, самое время? За что ты решил оставить меня? Я столько времени... - Больше года, знаю. Я помню тот новый год. И помню все твои взгляды. Но это не так все просто. - Просто? Ты переехал ко мне, - внезапно вскипел Димка, - для чего ты это сделал? Чтобы я смотрел на тебя и понимал, что ты меня не любишь? Что ты со мной живёшь, чтобы не платить за квартиру? Тебя выгнала жена, и ты пришёл сюда, потому что я... Я бы заботился о тебе. Напоминал бы о твоих витаминах, будь они неладны, ходил бы вокруг, пока ты плюешься кровью. Видимо, это устраивало тебя. Я видел в твоих глазах улыбку - и радовался этому взгляду. Когда ещё давно ты вытащил меня из крыльца в морге, я целый день думал об этом, я представлял твою руку на моей руке... Когда ты приобнимал меня утром на лоджии, у меня ноги подкашивались. Похоже, вы, доктор, просто упивались этим! Видели рядом покорного раба, который годится только на то, чтобы овсянку по утрам варить! Что, не справилась жена?! - зло выговаривал Дима, ощущая, как слезы катятся по щекам. - Ты закончил? - спокойно спросил Вацлав, подождав, пока Димка, задыхавшийся от злости, выровняет дыхание. - Если ты высказал мне все, что хотел, сходи, пожалуйста, в прихожую и принеси из спортивной сумки мой фотоальбом. Я расскажу тебе о своей жизни. Потому что в любой момент... - Не продолжай, - тихо сказал Дима, вытирая щеки от слез. Он как-то весь сдулся, даже стало стыдно, что вот так накричал на умирающего. - я принесу. …На первой фотографии Вацлав серьёзно хмурил брови, смотря в камеру исподлобья. Сзади него, улыбаясь, стояла пожилая женщина. Вацлав Викторович был поздним ребёнком. Его отец умер, как только ему исполнилось девять лет. Мать всегда была очень набожной, после смерти мужа она порывалась уйти в монастырь, но позже передумала, справедливо рассудив, что тогда забота о Вацлаве ляжет на плечи старшей дочери. В школе Шульжицкий учился хорошо, но особого интереса к учёбе не испытывал, скорее, боялся расстроить мать, которая сразу начинала молиться, если он приносил двойку. «Ниспошли же моему сыну работу по силам и защити его от тюрьмы и от сумы», - повторяла тогда она в своих молитвах, которые были прекрасно слышны Вацлаву из-за вечно закрытых дверей её комнаты. Уже в школе Шульжицкого тянуло на приключения - он с удовольствием оставался на стрёме, пока одноклассники воровали из закрытого ларька пиво, лазил через заборы за яблоками в чужие сады, а однажды даже нюхал клей. От всего запретного у него сладко сжималось сердце. «Только бы матушка не узнала», - тихонько молился он вечерами, соблюдая введённый матерью обычай. Вацлав хотел быть журналистом, как его отец. Он грезил о горячих точках, о военных репортажах, даже готовился к поступлению на журналистику, но снова вмешалась мать. «Ненадёжно это все, будешь врачом. Всегда копейка в кармане», - строго сказала она, разрывая на мелкие кусочки его заявление о поступлении. Вацлав подчинился, блестяще сдал экзамены и укатил в институт на другой конец страны. Мать он больше не видел - недоедавшая много лет, не имевшая образования и работавшая на трех работах сразу, чтобы прокормить детей, она подхватила туберкулёз, который много лет сводил её в могилу и без должного лечения все же победил. Старшая сестра сообщила брату о смерти матери только через неделю после похорон - она считала поздно родившегося Вацлава виноватым в её смерти. Собственно, этот поступок сама сестра считала самым своим большим грехом и, чтобы замолить его, все же ушла в монастырь, откуда не подавала о себе никаких вестей годами. На второй фотографии Вацлав сидел на кушетке в какой-то незнакомой больнице. Здесь ему было девятнадцать лет, из-под белого халата торчал ворот клетчатой рубашки, на шее висел фонендоскоп. Тогда он носил длинные волосы, которые были заплетены в косичку и спускались на плечо. Это был второй курс института. Тогда Вацлав активно познавал жизнь - играл на синтезаторе в группе, пытался открыть новый препарат для лечения рака, экспериментируя на мышах в научном кружке, а ещё - катался на старенькой Яве, купленной благодаря ночным подработкам. Опыта какой-либо плотской любви он, к стыду своему, тогда ещё не имел - виной был запущенный фимоз, который старательно не замечала в детстве мать, и который с четырнадцати лет заставлял Вацлава просыпаться от мучительной боли в эрегированном члене. Поговорить ему об этом было не с кем, и так он жил до 4 курса, пока не началась хирургия. А до той поры многое ассоциировалось с болью. Вацлав старался соблюдать «половой покой» и избегать возбуждения. Приставания, даже в шутку, барабанщика в их группе ассоциировались исключительно с болью. Картинки с обнаженными мужчинами, иногда попадавшимися Вацлаву на глаза в женском общежитии, где он был частым гостем, тоже ассоциировались с болью. А вот тихая и скромная Инна ассоциировалась исключительно с вкусной едой и уютом чистой комнаты. Шульжицкий прекрасно понимал, в чем дело. Он метался. Но посоветоваться было не с кем. Как-то раз Вацлав думал написать об этом сестре, покаяться. Но ожидал, что она ответит: «гореть тебе в геенне огненной за содомию», и ничего писать не стал. На третьей фотографии Вацлав танцевал с Инной. Она была полненькой, русоволосой и очень симпатичной. На ней было лёгкое голубое платье, Вацлав же был одет в темно-синий костюм-тройку. Он легко кружил её в танце. Тогда они уже встречались. Шульжицкий водил её по ресторанам, слушал вместе с ней классическую музыку и обсуждал произведения Булгакова. Некая безвольность Инны вполне его устраивала. Главное - она не пыталась затащить его в койку, ограничивалась поцелуями в щеку. От неё приятно пахло цветочными духами, и постепенно Вацлав привык. Даже не упирался, когда она попросила его состричь волосы и записаться с ней на уроки бальных танцев. Дальше была фотографии свадьбы четы Шульжицких. Инна и Вацлав сидели за столом в окружении многочисленных гостей. Реаниматолог выглядел счастливым, хотя жениться изначально не входило в его планы. Избавившись от постыдной болячки, он не спешил бросаться в омут разврата с головой, всё произошло как бы само собой все с той же Инной. Было приятно и совсем не больно. Достаточно скоро Инна сказала, что беременна. Вацлав испугался, думал отправить её на аборт, но потом вспомнил о матери, задумчиво понюхал цветочные духи у неё в ванной и сделал Инне предложение. Беременность протекала тяжело, и на все попытки сохранить ребёнка её организм реагировал слабо. В итоге спустя три месяца после свадьбы у Инны случился выкидыш. Утешая её, жалкую, рыдающую, Вацлав поклялся, что будет с ней всегда. Не сложилось. Они жили как бы по инерции. Как раз начались занятия по гинекологии, и будущий реаниматолог ловил себя на мысли, что сам вид вульвы, пусть даже на картинке, ему неприятен. На пятой фотографии был выпускной Вацлава, ему вручали диплом врача. Затем шли фото с коллегами в той больнице, где Шульжицкий стал заведующим. А потом - Инна, стоящая на крыльце роддома с голубым свертком на руках. Она чувствовала, что Вацлаву не нужен этот ребёнок. И поэтому любила его за двоих. Кроме того, она чувствовала, что и сама не нужна мужу. Виной тому был цикл акушерства. Когда началась практика и Шульжицкий попал в числе прочих студентов на роды, он понял, что это - самое ужасное, что может быть в жизни. Всё чаще ему представлялась рожающая Инна - и Вацлав выдумывал всяческие предлоги, чтобы не спать с ней. Когда она каким-то чудом всё же снова забеременела - он был рядом, хотя временами и думал, что, возможно, ребёнок не от него. Но эти мысли Вацлав гнал от себя прочь. Гнал он прочь и мысли о других мужчинах, мельком нравившихся ему в коридорах. Смотря на сына, Вацлав запрещал себе искать в нем чужие, не его черты. А потом сын заболел и умер. Вацлав до последнего был уверен, что это все - банальная ОРВИ, пусть и с температурой под сорок, и с надсадным кашлем. Но ребёнка больше не было, а в день, когда его не стало, Инна словно сошла с ума. «Не убивайся так, у тебя ещё будут дети», - робко попытался утешить её тогда Вацлав, когда она рыдала на кухне. Инна, с перекошенным от боли лицом вскочила, схватила нож, и будучи вне себя, ударила мужа куда-то в живот. Как Вацлав доехал до больницы, он не помнил. Помнил только чьи-то бережные дрожащие руки, зажимавшие рану. Как только он очнулся, сразу спросил, кто вызвал ему помощь. Это не мог быть Белка - втайне Вацлав, может быть, рассчитывал на то, что патологоанатом уж никак не сможет ему помочь и он, наконец, умрёт. Но ему назвали фамилию Смешинского. Тогда реаниматолог смутно припомнил, что да, есть такой медбрат в приёмнике, немного чудной, вихрастый светловолосый мальчишка. После этого жизнь с женой разладилась окончательно. Инна молчала, ходила на какие-то занятия с психологом и совершенно не замечала Вацлава. Заявление на жену тот писать, конечно не стал, постарался её понять. Вацлав просто продолжал жить, ходил на работу, пытался как-то взаимодействовать с людьми. На следующей фотографии Вацлав был вместе с коллективом реанимации. Сбоку от него стояла Анна Андреевна, единственная в отделении женщина-реаниматолог, слегка приобнимавшая Шульжицкого за талию. Слухи всегда сопровождали реаниматолога. Из-за его манеры держаться отстранённо, из-за знания этикета и вежливой улыбки все вокруг считали, что он - ещё тот сердцеед. Кое-кто даже высказывал свои опасения Инне, но та, кажется, просто не умела ревновать. А Шульжицкий только тихонько улыбался - он вспоминал, например, как помог подняться тому вихрастому мальчишке из приёмника, умудрившемуся застрять в гнилых досках. Или вспоминал Димкино признание в любви, его безумные глаза и это жалобное: «Вацлав, миленький...». От этого сердце замирало, как в детстве, когда он стоял у ларька и волнительно всматриваясь в темноту, готовясь кукарекнуть, если бы кто-то пошёл мимо. Слушая признания пьяного в стельку медбрата, Шульжицкий испугался. Так близко оказалась его возможная лучшая жизнь. Он вспоминал, как Димка стискивал его халат, как обнимал когда-то в реанимации. Но делать ничего не хотел, всё рассуждал, что наверняка не нужен Димке. Смешинский был прилично младше, иногда вёл себя глупо, и поэтому Вацлав занял роль наблюдателя. Это было ровно до того момента, когда он узнал о том, что у него рак. Доктор, сообщившая ему это, была отстранённо-вежлива. А Вацлав спокойно поблагодарил её за проведённое обследование, забрал рецепт на препараты и просто вышел из кабинета. Дома он положил перед женой выписку, молча подождал, пока Инна прочитает и осознает написанное. - Я не смогу видеть, как ты умираешь, - сказала она, неловко улыбаясь. - Сначала сын, потом ты. Она безвольно уронила голову на руки, а Вацлав быстро собрал вещи в спортивную сумку. - Ты этого не увидишь. Будь счастлива, - он поцеловал жену в макушку и ушёл. Видимо, это был лучший выход, потому что, по рассказам знакомых (Вацлав регулярно наводил справки о жене), Инна ушла с головой в работу и стала чувствовать себя лучше. Временами она писала ему ни к чему не обязывающие сообщения, он отвечал в том же стиле. Вацлав понимал, что Инна никогда не сможет его простить. После того, как Шульжицкий вышел из своей квартиры, он долго курил в подъезде, в глубине души ожидая, что Инна выбежит следом, будет звать его назад. Но ничего не произошло, и Вацлав понял, что ночевать ему негде. Женатые знакомые отпадали, и, перебрав все варианты, Шульжицкий внезапно подумал, что жить ему осталось всего ничего, поэтому... Решил побаловаться напоследок - заявиться к тому безответно любившему его медбрату. Хотелось снова глотнуть свежего воздуха в виде удивлённых Димкиных глаз. Адрес он узнал, позвонив в отдел кадров. Пришлось соврать, что медбрат случайно забрал с собой его, Вацлава, куртку. Поверили. И уже через час Шульжицкий звонил в Димину дверь. В квартире было пьяно и весело. Вацлав думал только переночевать и уйти, но, просидев сутки в Димкиной квартире, изменил свое решение. Ему действительно нравилось, как Смешинский смотрел на него. Он даже впервые в жизни ощутил укол ревности, глядя, как Дима, перепив, целовал друга. А спустя несколько месяцев, Вацлав внезапно понял, что давно любит его, неловкого медбрата, умудрявшегося сжечь даже кашу в кастрюле. Было ново и страшно. Хотелось трогать Димку, касаться его тёплых рук. Но мешало отсутствие опыта. Реаниматолог не знал, как отреагирует Дима, не знал, что делать дальше. Играть роль взрослого мужчины, который как бы не замечает влюблённости Димки, было проще всего. С этой ролью Вацлав успешно справлялся. Потом пришла боль. Сначала в груди изредка что-то ныло, но со временем боль усилилась, стала всепоглощающей. Было не до Смешинского и не до любви. Вацлав терпел, но терпение быстро кончалось. Морфий сделал мир снова ярким, хотелось говорить, жить. Даже забывалось, что там, где-то за рёбрами, живёт опухоль, которая лезет своими мерзкими отростками все дальше и дальше. Но признаться Смешинскому в чувствах Вацлав не посмел даже под морфином. Боялся, что, узнав правду, Дима выгонит его. - Подожди, - прервал Димка исповедь Шульжицкого, - значит, те руки... Реаниматолог только кивнул. Смешинский перевернул страницу фотоальбома. На следующем развороте был он сам, сидящий в кресле и гладивший Гастрита на своих коленях. Он улыбался, глядя в окно. Димка не помнил, чтобы Вацлав его фотографировал. Но само то, что Шульжицкий сделал снимок, а потом ещё и распечатал его, сказало Диме многое. Он погладил фото кончиками пальцев и улыбнулся. - Вацлав, я... - внезапно он понял, что теперь уже можно. Стены между ними рушились с оглушительным грохотом, и Смешинский наклонился к Вацлаву, сжал его бледную ладонь своей. Тихонько он коснулся губ Вацлава, ещё выпачканными засохшей кровью, своими, и реаниматолог приоткрыл рот, разрешая целовать. Ответить на поцелуй он не мог - не было сил, они все ушли в этот длинный, произнесенный почти шёпотом монолог. Дима ощущал, как подрагивают пальцы Шульжицкого в его руке и, замерев, так и оставался, просто касаясь губ Вацлава. Счастье сворачивалось огромным пушистым котом у него в груди, невзирая на то, что Вацлаву явно было все хуже. Он становился еще более бледным, а в дыхании опять появилось бульканье. Через час Вацлава залихорадило. Градусник показывал без малого сорок, и Димка то и дело бегал в ванную, смачивая водой специально разорванную на тряпки простынь. Жар не спадал, и к ночи Шульжицкий стал бредить. Он звал Наденьку, просил помочь кому-то, потом как будто ругался с Исааком. - Тише-тише, - приговаривал Димка, в сотый раз обтирая его лицо водой. Времени было уже заполночь, когда Смешинский обнаружил, что так и уснул на диване рядом с Вацлавом, прижавшись к его горячему боку. Шульжицкий, казалось, спал, и Дима просто подтянул на себя одеяло, стараясь не спугнуть: рука реаниматолога лежала на его бедре.