Black to the bones

Если бы гостиную Слизерина можно было описать одним словом, то Яна, не задумываясь, ответила бы «холод». Холодный пол, холодные стены, холодные люди, холодные объятия, холодные глаза. На Гриффиндоре люди дружили, потому что действительно нравились друг другу, потому что уважали и любили друг друга, а слизеринцы выбирали себе выгодных друзей, общение с которыми представляет какую-то ценность, будь то положение в обществе или одобрение родителей. И Яна искренне хотела, чтобы с ней дружили, чтобы с ней садились рядом за завтраком и обсуждали прочитанные книги. Но почему-то ее жизнь не складывается, так, как она хочет. Например, сейчас Яна бы хотела сидеть в гостиной Гриффиндора и мешать Гермионе писать нудное эссе для Снейпа про свойства лирного корня или тащиться до избушки Хагрида, чтобы выпить горького травяного чая, стащить оттуда парочку твердокаменных кексов, а потом кидаться ими в однокурсников. Или, может, помогать близнецам Уизли ставить ловушку для Пивза, чтобы потом подговорить его поучаствовать в засаде на миссис Норрис. Но находиться здесь Яна точно не хотела. — Блэк, ты объелась этого мерзкого жаркого за ужиным или вспомнила свой сраный факультет? — Тео Нотт ухмыльнулся, подсаживаясь на диван к Яне. — Согласно, жаркое было премерзкое, эльфы совсем обленились, — Панси Паркинсон сморщила свой маленький курносый нос и сделала вид, что ее сейчас вырвет. — Нет, я серьезно, Блэк, у тебя такое лицо, будто тебя сейчас стошнит прямо на этот ковёр, — Тео кивнул в сторону мягкого чёрного ковра, усыпанного окурками старшекурсников, крошками от еды и обрывками пергамента. — Малфой этому не обрадуется – ковёр покупал его папенька как добровольное пожертвование Хогвартсу. — Я просто пытаюсь сделать выражение лица, хоть близко похожее на твоё, — Яна изобразила рвотные позывы. — Получается? Малфой, сидящий в кресле напротив, мерзко ухмыльнулся. Так, наверное, умеет только он – будто ему вовсе не смешно, а противно оттого, где он находится. Яна вздрогнула. Невозможно привыкнуть к тому, что у одиннадцатилетних детей бывают такие ужасные ухмылки на детских щекастых личиках. Но у Малфоя щёк не было – он был тощий, как палка, с острым носом и подбородком, и уже в одиннадцать лет выглядел как истинный представитель магической аристократии – бледный, с высокомерным злым лицом и внимательными глазами, которые будто оценивали собеседника. Иногда, стоя перед зеркалом в гриффиндорской спальне, Яна замечала сходства в их внешности – одинаковые высокие скулы и серые глаза, линия верхней губы и чуть заострённые уши. Только у неё все это выглядело по-блэковски, с легкой примесью оболдуйства и той самой хрупкой красоты, которую так тщательно берегут аристократы, вступая лишь в близкородственные браки. У Драко все в его облике говорило о том, что он лучше. Или пыталось говорить по наставлению Люциуса. Его белые прилизанные волосы всегда лежали идеально, не так, как у вечно растрёпанных рыжих близнецов и уж точно не как у Грейнджер. Его дорогие мантии ручной работы, отполированная палочка, новенькие перья и самый плотный и дорогой пергамент унижали окружающих ещё до того, как это сделает сам Малфой. Но он был неплохим. Он не осуждал Яну за кражу жабы, скорее, даже восхитился тем, как она развела лоха-Лонгботтома. Яне было глубоко плевать на его одобрение, но он не сказал, что она отвратительная и лживая, а этого было достаточно, чтобы пожать его бледную узкую ладонь. А ещё он не отверг ее лишь потому, что она Блэк, а ее брат сидит в Азкабане. И это перевесило и мерзкую ухмылку, и снисходительное отношение к чистокровной отшельнице, попавшей не на Слизерин, и даже тёплую уютную гостиную Гриффиндора, наполненную живыми разговорами, искренними взглядами и запахом булочек с корицей, которые так любит Гермиона. На утро после ссоры со всем факультетом, Яна спустилась в гостиную и тут же ощутила на себе липкие взгляды каждого, кто сидел там. Взгляды презирали и ненавидели ее, словно она жабья печень на столе Снейпа, рядом с которой противно даже просто находиться. — Как спалось, многоуважаемая крыса? — тут же выкрикнул один из близнецов, нарушив звенящую тишину. — Отцепись, — огрызнулась Яна и пошла к выходу. — Уже придумала, как будешь гадить дальше своему факультету? — близнец подошёл к ней развязной походкой, совсем так же как вчера. — Что ты от меня хочешь? — Яна подняла на него злые глаза-щелки. — О, всего лишь узнать о планах на сегодняшний день, — он сладко улыбнулся. — Траванешь кого-нибудь по-тихому? А обвинят… — он на секунду задумался. — А обвинят Перси! Давай, а? Он все равно всех бесит. — Я тебе ещё раз повторяю, ты, рыжий остолоп… — Вообще, я Фред, но мне так даже больше нравится, — он причмокнул губами. — Не хочу, чтобы ты обращалась к кому-то в этой гостиной по имени, слишком много чести для гнусной предательницы своего факультета. — Я не подставляла тебя и твоего брата, — она повысила голос. — Я даже подумать не могла, что Макгонагалл решит, будто это вы ей подкинули низзлов. Фред сделал ещё шаг вперёд, и теперь Яна смотрела на него снизу вверх, чувствуя себя тем самым низзлом в корзинке перед взглядом разгневанной МакГи. — Блэки, — это прозвучало настолько уничижительно, что Яна всерьёз подумала о том, чтобы сменить фамилию в будущем, — ты ведь понимаешь, что никто и никогда не захочет тебе поверить? Твоя долбанутая семейка уже заработала себе репутацию, а ты лишь поддерживаешь ее своими выходками. Опять. Снова Блэки. В голове промелькнули портреты на площади Гриммо, будто кто-то перелистал старый альбом, мельком просматривая выцветшие желтые колдографии. Вот Вальбурга. Тот самый орущий гневные оскорбления портрет. На нем матери едва ли больше шестидесяти, и она выглядит очень хорошо. Она красива и ужасна, как могут быть ужасны сильные властные женщины. Все на этот портрете говорит о том, что Вальбурга имеет влияние на людей, губительное влияние – одним движением идеальной высокой тонкой брови она может разрушить чью-то жизнь. И ещё ее красные губы, будто она только что съела чьё-то сердце и запила его самым дорогим вином из погреба. Эти губы было прекрасны, но настолько пугали, что первые несколько месяцев снились Яне в кошмарах. За ней мелькает Орион. Он старше Вальбурги, его волосы уже седые на висках, и в бороде виднеются белые проблески. И он надменный, очень надменный. Если красота матери завораживает и на секунду позволяет забыть, что Вальбурга вполне в состоянии отрезать голову домовому эльфу, то Орион с его чёрными глазами и впалыми щеками не оставляет сомнений – он злой, черствый и по-своему несчастный. Со времени так же стал выглядеть Сириус – он потерял ребяческий огонёк и живость эмоций. Если на ранних фотографиях он выглядит как обычный подросток, то чем старше он становился, тем больше походил на отца одним лишь выражением лица. Сириус, маленький Сириус. Он всего на пару лет старше Яны на этой картине, и это единственный его портрет в доме. У него пустое лицо, он лишь изредка хмурит брови. Яна часто брала маленькое зеркальце и садилась перед этим портретом. Губы, глаза, линия челюсти и манера держаться – они были одинаковые, насколько могут быть похожи брат и сестра. Только Яна, которую любили всю жизни, сначала приемные родители, а потом Ремус, выглядит как довольный радостный щенок, в то время как Сириус… Сириус уже на этом портрете похож на избитую дворовую собаку – выкинутую, голодную и обиженную. Как Сириус был похож на Ориона, так Регулус имел четкое сходство с Вальбургой. Ему не хватало только этих чертовых красных губ и мерзких выкриков про грязнокровок. Тот же тонкий профиль и узкий нос, светло-серые глаза и длинные красиво изогнутые брови. Он был похож на девочку, таким изящным и легким он выглядел. Ему лет семнадцать, и он ещё не получил свой надменный взгляд Ориона или искривлённую улыбку Вальбурги, но крохотная морщинка между бровями уже показывает, кем он будет через несколько лет. Кем он должен был стать. Блэком. Беллатриса, Нарцисса, Друэлла, Андромеда, нескончаемый поток незнакомых людей, которых Яна не видела ни разу в жизни, и всех их объединяет одно: они Блэки, которые много поколений издевались над маглорожденными, которые ненавидели тех, кто ниже их по положению. И даже мертвые и незнакомые они умудряются портить Яне жизнь, просто будучи ее родственниками. Сумасшедшие Блэки, которые ненавидят весь мир, и которых мир ненавидит в ответ. И Яне было больно оттого, что ей даже не дают шанса показать, что она не такая. Она добрая, смешная и интересная, у неё должно быть много друзей, а прямо сейчас этот рыжий придурок говорит, что она этого всего недостойна просто потому, что ей не повезло родиться с проклятой фамилией. — Ты прав, — она подняла на Фреда огромные серые глаза. — Я Блэк, мне тут не рады. И пошёл ты нахер, если ты не можешь видеть дальше своего носа. — Подсказать, в каком туалете поплакать? — Фред покраснел от злости. Но Яна уже вышла в коридор. Да, поплакать было бы классно. Как жаль, что ей и этого не сделать. Белеть, сводить зубы до боли, глотать комки в горле и нервно сжимать пальцы чуть ли не до хруста костей – да, плакать – нет. Видимо, родовое проклятье, если уж Блэки виноваты во всем. И если Фред не упускал ни одной возможности, чтобы полить Яну грязью и сцепиться с ней на глазах у огромного количества зрителей, то Гермиона просто не замечала Яну. Она проходила мимо, высоко задрав свой маленький нос, отсаживалась подальше в Большом Зале, пересела за первую парту на всех уроках и больше не приносила Яне сэндвичи. И это было куда противней, чем Уизли и его дурацкиедурацкиедурацкие обвинения. Можно знать, что тебя ненавидят и презирают, а можно знать, что для кого-то ты вовсе не существуешь. Но, в принципе, всем было плевать на то, что Яна не может плакать. Всем было плевать на саму Яну. И больше всех было плевать Снейпу, который, кажется, с первых секунд заметил, что Яна не нравится всему замку, и теперь с мерзкой ухмылкой штрафовал ее за любые мелочи, лишь подогревая ненависть однокурсников. «Скажите «спасибо» мисс Блэк и ее внешнему виду за то, что… Минус двадцать очков Гриффиндору» «Мисс Блэк, постарайтесь не быть такой похожей на вашего брата-преступника… Минус пятнадцать очков Гриффиндору» «Блэк, Ваши локти на столе сбивают мисс Грейнджер. Минус десять очков Вам, и минус десять очков Грейнджер, потому что у неё не получается» Да, слизерницы откровенно наслаждались ситуацией, мерзко хихикая и шепотом обмениваясь остротами. Когтевранцы смотрели с примесью превосходства и какой-то злобной радости. Пуффендуйцы сочувственно смотрели и молчали, а гриффиндорцы… Они ненавидели. Ненавидели так, как могут ненавидеть помешанные на справедливости и чести люди. Они ненавидели так же жгуче, как могут любить. И сегодняшний урок у Снейпа не стал исключением. Исключением стало то, что Яна молчала и исподлобья по-волчьи смотрела на Снейпа, уткнувшись носом сначала в конспект, а потом в котёл. Сосредоточенно что-то помешивала, резала, крошила и в агонии листала страницы тетради, пытаясь найти, сколько капель крови гриндиллоу нужно добавить в котёл, чтобы дурацкое зелье наконец-то сменило оттенок на нежно-салатовый, как завещал профессор. Но зеленел только Снейп, все чаще и чаще срываясь на Яне обидными комментариями. Даже слизеринцы затаили дыхание, смотря на то, как коршуном то и дело проносится Снейп над партой сжавшейся в комок нервов Яны. Окончательно поняв, что сегодня сигналы из космоса перебивают Яне все увещевания Снейпа, тот растянул губы в презрительной ухмылке и переключился на Грейнджер, которая сидела с Лонгботтомом за первой партой. Тут процесс запугивания одиннадцатилеток пошёл куда успешнее, и уже через пять минут перед профессором сидела всклоченная потная Гермиона, готовая вот-вот расплакаться из-за того, что ее листья белладонны нарезаны не идеальными квадратиками, и абсолютно белый трясущийся от страха Невилл. К его беладонне Снейп не придирался, но, кажется, Невиллу и не нужно было получить замечание от профессора зельеварения, чтобы на месте умереть от сердечного приступа – достаточно было присутствия последнего в радиусе десяти метров. Гермиона первой вылетела из класса, получив от Снейпа «У» за идеального цвета зелье (Снейп сказал, что пахнет оно «неприемлемо для высшей оценки»). А сам профессор все с той же мерзкой ухмылкой подошёл к котлу Яны, склонился над ним, понюхал и бросил краткое: «Выше ожидаемого, Блэк». На этом моменте охренели все, даже Яна все-таки поднявшая взгляд на профессора. — Простите?.. — она приоткрыла рот от удивления. Зелье получилось даже хуже, чем все предыдущие: вместо зелёного оно было густо-фиолетовым, и Яна не знала, как должно пахнуть правильное зелье, но уж точно не так, как Кикимер, пока Ремус его не помыл, а получившееся варево отдавало именно плесенью и старой грязной одеждой. — Проблемы со слухом, мисс Блэк? Или с пониманием системы оценивания в Хогвартсе? — Снейп, уже подошедший к котлу Симуса, остановился и внимательно посмотрел на Яну чёрными глазами-жуками. — Выше ожидаемого, Ваша оценка за данное зелье. Вы свободны. Ошарашенная и напуганная такой благосклонностью учителя Яна торопливо побросала вещи в сумку и ужом скользнула в коридор. — Радуешься, Блэк? — ее догнал Симус, чуть позади него шёл Дин. — Чему? — Яна остановилась и посмотрела на него. — Ну, как же, — скривился Симус. — Сначала разорила факультет, а теперь ещё и подлизала Снейпу, чтобы выбиться в любимчики. — И как же я ему подлизала? — Яна перекрестила руки на груди. — Да понятия не имею, — выплюнул Симус. — Но раз ты за свою бадягу получила «Выше ожидаемого», то, видимо, это надо спрашивать у тебя. Особые Блэковские штучки? Или просто Блэковское золото? И он, резко развернувшись на каблуках, ушёл прочь. И только тогда до Яны дошло, почему она сегодня получила не «Слабо». Потому что ее ненавидит не только Гриффиндор, но ещё и Снейп. Только профессор решил подгадить ей по-слизерински, втихую. И от этого стало ещё противней. Дальше против неё, видимо, ополчится сам древний каменный Хогвартс. И тогда Яна по вечерам начала уходить куда подальше от гостиной Гриффиндора. Целей у неё было две — исследовать замок, руководствуясь подсказками Ремуса, и думать. Думать, думать, думать. Что бы сделал Сириус? Пока что вариантов было три. Первый: ничего не делать. Блэки делают какое-нибудь дерьмо, а разгребает его кто-то другой. Но этот вариант не подходил, потому что дерьмо на этот раз сделали Блэки, которых Яна даже не знала. Все эти чокнутые сестрички, старухи с цепкими пожелтевшими глазами и лощеные мужчины со стальным блеском в глазах. А, значит, кто-то другой в данной ситуации – сама Яна. Второй: заставить людей поверить, что Яна не подставляла близнецов. И тут начинались очень досадные оговорки. Фред и Джордж нравятся людям, поэтому им верят. Яна совсем не нравится никому, поэтому ей не верят и не поверят. А как это изменить, Яна не знала. И третий вариант: найти себе новых друзей. Этот вариант Яне нравился и не нравился одновременно, потому что она почему-то искренне начала скучать по заучке Грейнджер. Наверное, потому, что до этого никто не приносил Яне сэндвичи, если она пропускала завтрак. Но, к сожалению, Судьба решает все сама, не учитывая варианты, которые нравятся. И на третий день добровольно-принудительного изгнания Яны с факультета Судьба подкинула ей занудного рыжего старосту Гриффиндора, имя которого Яна никак не могла вспомнить. Причём, подкинула очень неудачно, а именно в коридор на втором этаже после отбоя, что означало, что прогулка обернётся неминуемыми пиздюлями. Яна твёрдо решила, что никакая Судьба не может подкидывать ей столь тяжкое испытание, как получасовые нотации от старосты, и едва заметив рыжего сутулого паренька в конце коридора, Яна мышью забилась за старый вылинявший гобелен и притаилась там, стараясь даже не дышать. Лишь когда шаги старосты стали еле различимы в густом ночном воздухе Хогвартса, Яна позволила себе выглянуть из-за полотна. И тут же она столкнулась нос к носу с Драко Малфоем. — О, грязнолюбка, — тот оскалился и, приосанившись, встал напротив Яны. — Нашла себе новое убежище после того, как тебя выгнали с собственного факультета? Уже почти затихшие шаги внезапно стали становиться громче и отчетливей. Яна в ужасе посмотрела на Малфоя и, резво схватив его за рукав дорогущей мантии, затянула за собой в потайную нишу, где пряталась до этого. — Ты совсем страх потеряла? — громко, отчётливо и зло сказал Малфой. — Теперь вся моя одежда в пыли, паутине и отпечатках твоих противных пальцев! Мой отец… — Ты можешь делать со мной что хочешь, даже отправить к своему отцу совиной почтой, — жарко и жалобно зашептала Яна, глядя прямо Малфою в глаза, — но, я очень тебе прошу, сейчас заткнись. И она прижала свою потную ладошку ко рту Драко и умоляюще посмотрела на него. Тот начал было сопротивляться, но в этот момент мимо гобелена прошёл злополучный староста, и Малфой все-таки затих, и Яна убрала ладонь от его губ. Через пару минут, когда уже даже шагов не было слышно, они, озираясь и оглядываясь, выбрались из ниши. — Кто это был? — раздраженно бросил Драко, отряхивая со своего рукава невидимые пылинки. — Питер или Панси, не помню, — выдохнула Яна. — Гриффиндорский унылый слизень, которого почему-то назначили старостой. Малфой замер, и на мгновение Яне показалось, что он смотрит на неё если не с уважением, то с нескрываемым интересом. — Так что, я хотела спасти лишь свою задницу от наказания, но, по итогу, спасла ещё и твою, — закончила она, разводя руки. — Простого «спасибо» будет достаточно. — Ты должна была быть на Слизерине, хоть ты и убогая, — Драко премерзко ухмыльнулся. — Буду считать это комплиментом, — важно кивнула Яна. — Вместо благодарности. Иногда так кивал Орион на портрете, когда кто-то из старых нарисованных мужчин рядом с ним выдавал какую-то гнусную мысль относительно Ремуса-полукровки или девчонки-приблудыша. — А ты что тут забыла? — внезапно прищурился Малфой. Яна уже открыла рот, чтобы ответить какой-нибудь колкостью, но слова застыли где-то в горле склизким комком букв. И она просто потупила взгляд. В конце-то концов, ей всего одиннадцать, она не обязана быть классной и умной, она может быть просто ребёнком. И хотя эта слабость, скорее всего, потом выльется во что-то неприятное, сейчас она очень хотела просто стоять и молчать под пронизывающим насквозь взглядом Малфоя. И когда Яна все же осмелилась посмотреть на Драко, то не увидела ни капли презрения в его эмоциях, лишь больной детский интерес и... Обалдеть. Сочувствие? — А я всегда говорил, что на Гриффиндоре сплошные мудаки и грязнокровки. И тут произошло то шокирующее, что вообще не должно было происходить, как сэндвич, который притащила Гермиона. Драко Малфой, скользкий и противный, протянул Яне ладонь, совсем как тогда протянул ее Гарри Поттеру. И Яна Блэк, глупая и слегка обалдевавшая, пожала эту ладонь. И вот теперь она сидит в гостиной Слизерина и думает. А Сириус бы принял это предложение дружбы от чистокровного слизеринского сноба? — Гриффиндор, хватит тупить! — Тео помахал перед ее носом рукой. — Или это отличительная характеристика твоего факультета? Яна вздрогнула и вынырнула из своих мыслей. — Нет, гриффиндорцы обычно слабоумные и отважные, — отмахнулась она от Тео. Уже третий вечер, вместо того, чтобы бесцельно таскаться по коридорам, она приходит в неуютную темно-зелёную гостиную и пытается делать вид, что ей нравится тут находиться. Но, наверное, здесь хоть на градус теплее, чем среди гриффиндорцев. На самом деле, слизеринцы не такие противные, как кажутся. Да, они черствые и высокомерные, но они могут смешно шутить и не пытаются казаться лучше, чем они есть. Вот Тео, например. Если он не открывает рот, то вполне похож на милого щеночка, но стоит ему произнести хоть слово, как складывается ощущение, что его учила разговаривать Вальбурга, настолько язвительна каждая его фраза. Или Панси. Она явно недолюбливает Яну, фиг знает за что, но по-другому ее косые взгляды объяснить сложно. Но она умеет вовремя заткнуться и не лезет с нравоучениями, как Грейнджер. В общем, на безрыбье и рак – рыба, а Яна случайно заплыла в Мертвое море, поскольку у неё не то что рыб нет в друзьях, а даже каракатиц. И бобра теперь нет. Но, все-таки, что-то гложет внутри. Почему-то кажется, что Сириус бы так просто не сдался. Он же гриффиндорец, они вообще дотошные. По рассказам Ремуса, Сириус был отличным другом и не раз отвешивал оплеухи Джеймсу, когда тот слетал с катушек. Да и самого Ремуса мог приструнить. Конечно, непонятно, почему он тогда в итоге предал Поттеров, но Ремус фигни не скажет. И тут до Яны дошло. Словесный портрет Сириуса, всех его поступков, его характера наложился на то, что Яна знала про Гриффиндор и людей, которые там учатся. И в ту же секунду Яна, больно ударив Тео коленкой, подскочила с пухлого зелёного дивана, и, на ходу запихивая какие-то вещи в сумку, бросилась к выходу из гостиной. Боже, да вот как бы поступил Сириус, вот, что он бы сделал! Оно же на поверхности лежало, стоило лишь набраться храбрости, чтобы осознать. Все-таки, Драко не прав, и шляпа не права – ее место в Гриффиндоре. Как ошалевшая бежала Яна по коридорам, расталкивала учеников и пугала призраков, лишь бы поскорее добраться до нужной двери, иначе вся храбрость может исчезнуть так же неожиданно, как появилась. Ещё один поворот, и Яна останавливается. Думать – нельзя. Отдышаться – нельзя. Ничего нельзя, только стучать в дверь, и как можно сильнее. И Яна стучит.

***

Гермиона была зла на весь мир. Она негодовала из-за Снейпа и его несправедливого отношения, от своего доверия к людям, хотя давно уже стоило понять, что дружить в первыми встречными не стоит, но больше всего на данный момент Гермиона негодовала из-за крышечки чернильницы, которая укатилась под кровать Яны-предательницы-и-воровки, пока Гермиона подробно описывала в письме родителям свою школьную жизнь. Брезгливо, словно, если она докоснется до алого покрывала чужой кровати, то она отравится, Гермиона потянулась за круглой крышкой. Но ее рука наткнулась на что-то шуршащее, и Гермиона тихо ойкнула и вытащила смятый листок из-под кровати. И Гермиона не была бы Гермионой, если бы не совала свой нос во все. Поэтому она развернула листок и принялась читать. Дорогой Ремус…