<Останемся здесь>

— И как прикажешь это понимать? — Антон был слишком близко, Арс чувствовал его дыхание — слишком частое — на своей щеке и руку, слишком сильно сжимающую его плечо. — У тебя нет чувства, что всё это уже было? И что мы вчера, то есть сегодня, но как будто вчера, были в баре, а потом ты отвез меня домой? И там еще про временные петли было… Арса прошиб холодный пот. Не сон? Его глаза округлились, он как-то бессмысленно смотрел на Антона. -Скажи что-нибудь, Арс, пожалуйста, — слишком жалобно произнес Антон, будто ему так сильно нужна помощь и поддержка сейчас, что даже африканские дети подождали бы. — Я думал, это сон, — почти шепотом произнес Арсений. — А я думал, что дежавю, но повторяется как-то слишком много всего: происходит то же самое, Ира дома говорит то, что я уже слышал, понимаешь? — Да, — и после небольшой паузы, — да, я тоже заметил. Хотя, конечно, ничего он не заметил: они слишком давно почти не разговаривают с женой. — Это ненормальная хуйня, — Антон был напуган. Это прямо читалось по тому, как он беспорядочно бегает глазами, останавливая взгляд только на глазах Арса, таких чистых, голубых, будто в них точно найдет ответы. — Не переживай, — Арс положил руку на руку Антона, лежащую у него на плече. Кажется, расстояние между ними сократилось еще больше. Возможно, если бы они повернули головы под правильным углом, их губы соприкоснулись бы, — мы во всем разберемся, — Попов сжал руку Шаста. — Я вам не помешал? — Сережа. Как всегда, в последний момент, за пару минут до начала, — я как бы ничего против не имею, вы просто дверь перегородили. Антон с Арсом резко отошли друг от друга, а заодно — от двери, и прежде, чем они успели что-то сказать в свое оправдание Сережа зашел в гримерку. — Блять, — запоздало выдохнул Антон. — Слушай, единственный способ убедиться, что всё идет точно так же, как мы почему-то помним, выступить. Темы должны быть точно такими же, гость — тоже. Согласен? — Арс посмотрел на Антона. От слишком логичных доводов его паника начала потихоньку уходить. — Да… Да, ты прав, — выдохнул Шаст, открывая дверь в гримерку и пропуская друга вперед. — Всё в порядке? — спросил Дима, — Что-то случилось? — Да Антоха просто переволновался перед выступлением, — улыбнулся Арс как можно более искренне. — Да, че-то панику словил, — измученно улыбнулся Антон. — Ну раз это просто волнение, а не что-то серьезное, — как-то лукаво улыбнулся Серёжа, — то пойдем на сцену. Все их мечты о том, что это какое-то странное наваждение, рушатся как карточный домик: Дима и Серёжа шутят одни и те же шутки, которые Арс с Антоном уже знают, Паша объявляет одни и те же темы, приветствуют они того же гостя. И когда съемки заканчиваются, и они возвращаются обратно в гримерку, оба чувствуют себя максимально паршиво. Серёжа уезжает первый; он всегда появляется в последний момент и пропадает — в первый возможный. Когда Арс начинает переодеваться, Дима, сидя в кресле, спрашивает у Антона: — Один человек, с которым ты бы хотел застрять во временной петле? Антон с Арсом переглядываются и выглядят при этом максимально мрачно. — Да что с вами сегодня такое? — спрашивает Дима недоуменно, — что-то случилось? — Нет, я просто устал, — как-то поспешно выдает Антон, тяжело выдохнув. — Ну, главное — ничего серьезного? — Нет, правда, просто устал. — Хорошо, — у Димы начинает звонить телефон, — жена, — говорит он парням и выходит в коридор. — Это все пиздец как странно, — Антон, кажется, правда измучен тем, что абсолютно не понимает, что творится вокруг. — Я согласен. Но давай просто переживем это еще раз, а завтра всё будет как надо, — улыбается Арс, так успокаивающе-нежно, как умеет только Арсений Попов. И Антону становится легче — и от этих слов, и от этой улыбки. Еще один раз — и все будет по-старому. — Мне пора, — говорит Дима и, собрав вещи и пожав руки Арсу с Антоном, уходит. — Я, наверное, тоже поеду домой, — как-то слишком поспешно выдает Антон, когда они остаются наедине. Арс всё еще ходит без футболки, отчаянно пытаясь её найти, и это давит на Шаста почти так же сильно, как и повтор этого дня. — Ладно, — Арсений старается звучать как можно более непринужденно. Он бы тоже хотел поехать домой. Но не к себе, а к Шасту. Или просто поехать куда-нибудь вместе с Шастом. Но вместо этого поедет куда-нибудь один, может, просто покатается по городу, лишь бы лишний раз не видеться с женой. Антон выходит. В гримерке становится как-то слишком тихо без дребезжания его браслетов и колец. Арсений, наконец, находит футболку и, надевая её, садится в кресло. Есть ли хоть малейшая вероятность, что, если этот день повторился один раз, он не повторится еще? Если мы в принципе рассматриваем вариант, что застрять в одном дне реально. И если только они с Антоном все помнят, значит, время для них остановилось? И они могут прожить здесь такую жизнь, какую захотят, без сожалений, потому что все они забудутся, как только день запустится заново. Всё будет иметь смысл только для них двоих. И Арсений давно не был так счастлив. Но и в этом он, разумеется, никогда не признается. Но даже если он в этом никогда не признается, ему нравится блуждать в таких своих мыслях, где они остались вдвоем с Антоном. Он ему нравился, больше чем коллега нравился, и даже если он никогда в этом не признается, он никогда не станет это отрицать. От таких мыслей, где все хорошо и где он, наконец, «перестал волноваться», клонит в сон. А потом Арс просыпается на диване в гостиной. На часах: 9:15 10 октября. За окном всё такая же хорошая погода, и Арсений думает, что это не худший день, чтобы в нем застрять. Потому что сомнений больше нет: они здесь застряли. В целом он даже может не вставать с дивана — это больше не имеет никакого смысла, но Арса пугает, как быстро он готов смириться с мыслью, первое, что временные петли существуют, и, второе, что в одну из них он попал. Но еще до того, как Арс спрашивает себя, почему он так спокойно это всё воспринял, он уже знает ответ: ведь единственный человек, с которым он хотел бы застрять во временной петле, и так с ним уже застрял. Но, конечно, он никогда не признается, как сильно этому рад, настолько, что впервые за долгое время идет утром на кухню, заваривает себе кофе — обязательно в турке — делает яичницу и бутерброд с авокадо и нормально завтракает, потому что у него наконец-то появился аппетит. Где-то через час после завтрака звонит телефон. И если вчера, то есть в гипотетическом вчера, которое сегодня, ему никто не звонил, значит, это Шаст. Арс берет телефон в руки: так и есть. — Да, Антон. — Это опять происходит, — он так хрипло-мрачно это произносит, что у Арса по всему телу пробегают мурашки, — мы можем встретиться где-нибудь? — В том баре? Секундная пауза. — Да, давай там, — и Антон кладет трубку. И Арс в этом никогда не признается, но он абсолютно не думал о чувствах Антона, который, судя по всему, не в восторге от того, что застрял здесь с Арсением. И он, конечно, никогда не признается, как ему стало паршиво, настолько, что живот скрутило, и весь завтрак вышел обратно. После двух таблеток но-шпы Арсений всё-таки поехал в бар. Дорога была самой обычной и ничем не примечательной, однако странное чувство, возникающее всегда в туннеле под железной дорогой, не покидало его до самого бара. Когда он подъехал, машина Антона уже стояла на парковке. Сам он сидел за тем же столиком напротив двери и пил воду с газом и был мрачнее грозовой тучи в мае. Он никогда до этого Антона — вечно смеющегося Антона — таким не видел, это была новая, ранее скрытая от Арсения грань Шастуна, и он не был уверен, что хочет с ней знакомиться. — Я просто проснулся и уехал, и если этот день не повторится, то мне придется как-то объяснить это Ире, — Антон смотрел по сторонам и не удостоил Арса даже взгляда. Арсений хотел сказать: «А что если повторится?», — но не стал. «Ты меня ненавидишь?», — этот вопрос Арс тоже хотел бы задать, но он, конечно, никогда бы не признался, что не выдержал бы положительного ответа. — Я просто хочу разобраться, — будто читая его мысли, произносит Шаст; его голос становится более мягким, — можно же как-то это прекратить? Сделать что-нибудь, что поможет наконец, блять, закончить этот день. — Я не знаю, — Арсений наконец садится напротив Шаста, ноги ватные и совершенно не держат, в голове кисель, потому что думал он о совсем другом развитии событий, о том, в котором уж точно никогда себе не признается. — Да я тоже, блять, не знаю! — нервы у Шаста начинают сдавать. Он вспыльчивый — и Арс всегда это знал, еще со дня их знакомства — но он никогда не видел, как Антон по-настоящему злится, как плотно сжимает кулаки так, что краснеют костяшки и потом, скорее всего, на коже останутся вмятины от колец, — я, блять, не знаю, — как-то обреченно на выдохе повторяет он. Какое-то время они просто молчат и думают о своем, практически не пересекаясь взглядом. Для Арса эти мгновения кажутся вечностью, он тоже просто хочет совсем разобраться. Хотя даже не так: он просто хочет, чтобы Антон снова улыбался, как умеет только Антон Шастун, потому что эта улыбка нравится ему больше, чем театр, музыка Prodigy и его, кажется, родной Питер вместе взятые. И в этом он, конечно, тоже никогда не признается. — Может, я тебе отсосу? — безразлично выдает Антон, смотря куда-то за горизонт. Невероятное удивление Арса сменяется сначала улыбкой, а потом и смехом: — То есть это твоя крайняя степень отчаяния — отсосать мне? Как будто… — Арсу трудно говорить из-за смеха, — как будто спасательная палка? — Блять, Арс, — Антон пытается оставаться серьезным, но в конце концов тоже начинает смеяться. Шутка-то смешная. Через какое-то время Шаст, немного, успокоившись, продолжает, — я просто подумал, может, нам нужно сделать что-то постыдное, с чем нам потом пришлось бы жить, и тогда мы… как это… выйдем из петли? — То есть банальный вариант, что мы застряли в дне, в котором должны что-то исправить, тебе в голову не приходил? — ехидно улыбнулся Арс. — Приходил. Еще самым первым, но… что можно исправить в самом обычном дне? — Антон теребил браслеты на руках: он всегда так делал, когда нервничал. И Арсу до невозможности нравилось смотреть на руки Антона, и на все его кольца и браслеты. И в этом, как ни странно, он мог себе признаться. — Как вариант, — тон Арсения стал на секунду каким-то игривым, — если мы застряли здесь вдвоем, возможно, дело всё-таки в нас? — Это ты к чему? — вскинул бровь Шаст. — К тому, что я согласен на отсос, — протараторил Арс, улыбнувшись, — нет, на самом деле к тому, что, возможно, мы должны сделать что-то друг для друга или вместе с чем-то разобраться, — его руки беспорядочно перемещались по столу, что-то показывая. Арс всегда активно жестикулировал, когда рассуждал, и Антон давно это заметил. — Если мы уедем из города, как думаешь, это кончится? Если мы заснем не здесь, может, и проснемся тоже не здесь? — Будто проигнорировав слова друга, сказал Антон. — Возможно, но… — Арс осекся. Остаться вдвоем наедине с Антоном — то, чего он одновременно хотел и не хотел больше всего, — у нас же съемки; для пацанов-то этот день каждый раз как первый. — Я поведу, — Антон встал из-за стола, оставив за воду слишком много. И Арс, блять, ненавидел, когда он был таким: обескураживающе-властным, потому что такому Антону он просто не мог отказать. Арс встал следом и последовал за Шастом, прямиком на пассажирское сиденье машины Антона. Едкий запах никотина ударил в нос, запах, который Арс ни с че бы не спутал: запах, который каждый раз появляется, как только в помещение входит Шаст. И Арсений ненавидел этот запах, ненавидел Антона за то, что тот так непозволительно себя губит. Но, черт, как же красиво он курил. И в этом Арс тоже никогда бы себе не признался. Какое-то время они ехали в тишине, никто из них не включал радио, Арс даже не знал, куда они едут, да и, по правде говоря, Антон тоже не знал: он просто ехал куда глаза глядят, сворачивая туда, где менее людно, просто чтобы уехать как можно дальше. Руки Антона на руле были плотно сжаты. «Защитный механизм», — думал Арсений, — «Пытается крепко держать ситуацию под контролем, хотя на самом деле ничего не контролирует». Но то, как на них выступала каждая вена, каждый мускул и каждая косточка… И Арс никогда бы себе не признался, что ему могут так сильно нравиться мужские руки. Но вот кое в чем он мог признаться: — Я хочу развестись. — Чего блять?! — Антон ошалевшими глазами посмотрел на друга, но, опомнившись, быстро перевел взгляд обратно на дорогу, — Что случилось-то? — Да ничего, мы просто… мы просто больше не любим друг друга, — вместо «я больше её не люблю и не хочу причинять ей боль». — Может вам это, к психологу обратиться? — Антон абсолютно не разбирался в делах любовных, но хотел поддержать Арса. Но тот так печально-радостно улыбнулся, что было точно ясно: совет не помог. — Лучше бы ты и правда мне просто отсосал, — засмеялся Арс. — Да иди ты в пизду, — ответил ему с улыбкой Антон. И через какое-то время, — ты правда уверен, что хочешь? — Да, — слишком быстро ответил Арс. Потому что слишком уверен. — Тогда мне остается только тебя поддержать, — улыбнулся Антон, лучезарно, как, конечно, умеет только он. — И это первая твоя умная мысль за сегодня. Когда опустились сумерки, и ехать уже было небезопасно, они остановились в каком-то придорожном мотеле, где администратор, одарив двух ухоженных мужчин, заселяющихся на одну ночь, презрительным взглядом, выдал двухместный номер. Конечно же, с одной двуспальной кроватью. Но вот в чем никто из них точно никогда не признается, так это в том, что они оба были этому рады: оставаться наедине с собой им совершенно не хотелось, и казалось, что чем ближе они будут, тем больше шанс, что они здесь и проснутся. Они старались лечь как можно дальше друг от друга, но узкая кровать не позволяла, да и никто из них не был против такой близости. После стольких часов дороги их клонило в сон, особенно Антона, но прежде, чем провалиться в объятья Морфея окончательно, Шаст произнес: — Арс? — Что? — Если мы проснемся снова 10 октября, я точно тебе отсосу.