<Останемся здесь>

Когда Антон просыпается, помимо стандартного 10 октября он видит на экране телефона сообщение от Арса: «Учись делать минет». А Антон так блять надеялся проснуться в завтра, и черт с ними, с объяснениями, с сотней пропущенных от ребят со съемок да и хуй с ними, со съемками: он просто хотел вернуть себе свою жизнь. И тут где-то из глубин подсознания до Антона доносится фраза Арса: «…сделать что-то друг для друга…». А потом он вспоминает про развод. И тут в его голове складывается пазл: Арсений столько раз помогал ему в отношениях с Ирой, теперь пришла его очередь помочь им с Аленой. - Арс, ты дома? – почти орёт в трубку Антон. - Да, а что? – удивленно выдает мужчина, явно не ожидающий ни этого звонка, ни этого вопроса. - Я скоро приеду, через час буквально! Никуда не уходи и жену не отпускай, - как-то слишком радостно кричит Антон. А вот Арсу совсем не радостно: что бы там ни задумал Шаст, это, очевидно, касается его, его жены и того, что он вчера (гипотетическом вчера, разумеется) ляпнул в машине. - Ира! – Антон буквально залетает на кухню, - Что можно сделать, чтобы вновь зажечь огонь любви в двух влюбленных сердцах? И Ира хочет спросить, не напекло ли ему голову или не выпил ли он вчера, но он так лучезарно улыбается, что она просто не может позволить себе стереть улыбку с его лица, поэтому говорит только: - А про кого речь? - Про Арса с Алёной. У них, - Антон не хочет произносить слово «развод», поэтому говорит, - у них не клеится как-то, и я хочу помочь. - Я всегда думала, что из вас двоих Арс Купидоном подрабатывает, - улыбается Ира. Конечно же, она знает, что почти все подарки Антону помогал выбирать Арсений, потому что Шаст до многих из них даже не додумался бы. - Да, но… но сейчас Арсу нужна помощь, - Антон смотрит Ире прямо в глаза, - а мне – твоя, - улыбается он. - Ну, если у них что-то не так, им нужно поговорить; и если они не хотят говорить, нужно поместить их в какую-то сплочающую атмосферу, - с очень умным видом произносит Ира, перекладывая блинчик со сковородки на тарелку. - Например? – смотрит на неё Антон взглядом послушного ученика. - Ну не знаю, что они оба любят делать? - Танцевать. - Ну, значит, нужно отвезти их куда-то потанцевать: это должно их сблизить. - Спаси-и-ибо, - протягивает Антон, обнимая Иру сзади за талию и целуя куда-то в макушку. И он старается не думать, что до макушки Арса в таком положении ему было бы куда легче дотянуться. - Привет! – радость Антона не может заглушить даже атмосфера квартиры Арса, слишком мрачная и слишком глухая. - Заходи, - Арс открывает дверь нараспашку, чтобы впустить друга. - Алёна, привет! – кричит Антон куда-то в недра квартиры. - Привет, Антон, - Алёна как-то растерянно смотрит то на гостя, то на Арса. - В общем, мы едем в клуб веселиться и танцевать. Возражения не принимаются. - Но у вас же съемки, - Алёна всё ещё абсолютно растеряна. - Да мы и до них успеем, - улыбается Антон. - Шаст, не надо, - строго-подавленно произносит Арс. - Нет, надо. Ты столько раз помогал мне… - Так что ты хотя бы не мешай, - прерывает его Арс. Как это, «сказал, как отрезал», так говорят? Фраза, после которой у тебя как будто дар речи пропадает. - Антон, - Алёна подходит ближе, - дело не в тебе, дело в нем, - она смотрит на Арса и сразу же переводит взгляд на Шаста, такой до боли измученный, что Антон понимает всё, хотя выразить свои чувства словами он никогда бы не смог: она боролась, за него, за их любовь, так долго и упорно, как только могла. И теперь она готова признать поражение, - спасибо тебе, я очень ценю, что ты хотел помочь, - она обнимает парня, хотя знает – почти наверняка – что именно он стал отправной точкой их конца, обнимает, потому что он этого не знает и, возможно, не узнает никогда. Алёна уходит в спальню, и дверь за ней закрывается почти бесшумно. - И больше мы не поднимаем эту тему, - еле слышно произносит Арс, наблюдая за тенью своей жены. Они сидели на кухне: Арс сделал Антону чай, себе тоже, но больше ради приличия: он вряд ли смог бы сделать сейчас хоть глоток. Долгое время они просто молчали – долгое для них, в действительности прошло около получаса – а потом Антон заговорил, почти шепотом: - Я вообще ничего не понимаю, - он смотрел в свою кружку и не решался отвести взгляд, - я же помочь хотел, ты ведь мне всегда помогал и с Ирой, и вообще. - Я знаю, - тяжело выдохнул Арс. Он стоял поодаль от сидевшего за столом Антона, облокотившись на кухонный гарнитур, потому что необъяснимый страх не давал ему подойти ближе. - А я знаю, что ты очень скрытный, Арс, - усмехнулся Антон, - но хотя бы сейчас сделай исключение и расскажи мне, что происходит, - он перевел взгляд на Арсения и смотрел на него так по-щенячьи преданно, что тот не смог бы не ответить. И хоть Арсений знал, что Шаст даже не подозревает о силе своих взглядов и улыбок, он, черт возьми, ненавидел, когда он их использовал, особенно против него. Потому что у Антона был карт-бланш на все его мысли и чувства, стоило тому только правильно попросить. - Я больше её не люблю и не хочу мучить, - тихо произнес Арс. Но в той гробовой тишине, что повисла на кухне, громко прозвучал бы даже его шепот. - Ты кого-то себе нашел? – спросил Антон и, заметив волнение на лице Арса, добавил, - Я не собираюсь тебя осуждать, просто хочу знать. - Да, - ответил Арс, отведя взгляд от щенячьих глаз Антона. Он буквально молился, чтобы Шаст не использовал свой карт-бланш еще и на то, чтобы узнать, кто был этим «кем-то, кого Арс себе нашел». - Если этот день повторится, Алёна всё забудет. И я ей ничего не скажу. Обещаю, - Антон поднялся из-за стола и поставил недопитую кружку в раковину, - нам на съемки пора. И с каждым повтором им всё труднее было делать вид, что они всё те же Антон и Арсений, будто ничего не меняется. Но пока что они справлялись, и хоть вопросы у Димы, Серёжи, Оксаны и других коллег и знакомых возникали, они пока успешно могли их отбивать. Но теперь Антон знал об Арсе чуть больше и невольно гадал, в кого так сильно мог влюбиться Арс. Может, в кого-то с площадки «Импровизации»? Хотя, зная Арсения, это какая-нибудь никому не известная питерская художница, чьим талантом он был очарован. И то ли от большой любви к Ире, то ли от большой ненависти к себе за все эти чувства, он никогда не признается, что хоть на секунду, но хотел быть этим «кем-то».