<Останемся здесь>

Поэтому долго смеркается. И.А. Бродский Это, блять, не поможет. Это никогда не помогало. Антон это знал, но продолжал это делать. Он проснулся сегодня (в каком по счету сегодня?) рано, даже раньше Иры; осеннее солнце только поднималось над горизонтом и было, кажется, теплее, чем должно было быть. Жаль сны (и их отсутствие) всегда менялись, но Антон понял это только сейчас: несколько дней до этого он отлично спал, но сегодня… Если он сам и думать забыл о новой пассии Арса, то его подсознание – нет, и выдавало оно такие сюжеты, в которых Антон бы точно никому не признался. И это был не первый раз: такие сюжеты с участием его и Арса сознание подкидывало Антону довольно часто, чаще, чем он рассчитывал, по крайней мере. И в таких фильмах Арсений вряд ли бы согласился сниматься. Так что да, это было далеко не впервые. Но Антон каждый раз клялся, что этот будет последним. И хоть он знал, что это не поможет – потому что это ни разу, блять, еще не помогло – он пошел в душ. Струи стекали по телу, приятно теплые, будто чьи-то прикосновения. И он точно знал, что от этого не будет толку, но продолжал гладить себя, закрывая глаза и представляя Арса, как его накаченные жилистые руки притягивают Антона за ремень настолько близко, насколько это вообще возможно, как расстегивают этот самый ремень и проникают внутрь, как Антон непроизвольно выгибается, когда рука Арса сжимается на его члене. И каждый раз он клянется, что этот станет последним, когда его ноги подгибаются, и левой рукой он цепляется за стену, так сильно, что мышцы сводит. И каждый раз он понимает, что снова себе соврал. И он каждый раз себя ненавидит, когда выходит из душа и видит Иру, чувствует себя последним подонком, идет на кухню, сам себе врет про последний раз, наливает из чайника воду, врет еще раз, выливает воду в раковину, не сделав и глотка, идет в спальню, снова видит Иру, снова врет, одевается и ложится рядом, врет, что ему такое больше никогда не приснится, врет, что не хотел бы попробовать наяву, смотрит на Иру, врет, что не любит Арса. А потом врет, что всё еще любит Иру. А потом врет себе, что не врет. И когда через пару часов, около девяти, минут за пятнадцать до того, как проснется Ира, где-то на границе реального и бессознательного, хоть на секунду, но он признается себе, что хотел бы проснуться с Арсом. И в 9:15 на другом конце города Арс просыпается с такой же мыслью. А может, если бы Антон использовал свой карт-бланш и выпытал, кто конкретно украл его сердце, может, так бы всё и было, может, они лежали бы вместе, как тогда в мотеле и обнимали друг друга. Потому что кое в чем Арс готов был признаться: хоть это почти и невозможно, больше всего он хотел, чтоб его чувства были взаимны – хоть в своих чувствах он никогда и не признается. Но Арсу казалось, что той ночи в мотеле ему уже достаточно. Они оба хотели вроде что-то сказать на счет двуспальной кровати, как-то отшутиться, но в итоге просто промолчали. Тогда они – по крайней мере, Антон – ещё верили, что все это можно быстро прекратить. Но в чем Арс точно никогда бы не признался, хотя бы ради Шаста, так это в том, что ему абсолютно не хотелось это прекращать. Даже не так: он был рад, что с ними это произошло. И рад, что сейчас Антон, кинув: «Я в душ», - раздевается прямо в комнате и в одних трусах идет в небольшую ванную, в сумерках задевая головой дверной косяк, как он что-то бубнит, потирая макушку и закрывая дверь. Арсу нравится, когда Антон такой: абсолютно домашний. Он ловит такие моменты в каждом их туре, по крупицам скрупулёзно собирая их в одну картину внутри своей памяти, создает альтернативную ветку этой самой памяти под названием «Как бы выглядела наша совместная жизнь», под названием, в котором, разумеется, никогда себе не признается. И Арсу безумно нравится, как Антон выходит из душа, вытирая волосы полотенцем, погруженный в свои мысли, и не замечает, как Арс на него смотрит. Арсений сидит на кровати: ему в душ совсем не хочется, ведь не хочется смывать с себя остатки такого чудесного дня. Его рубашка пахнет пылью с дороги, принесенной через открытое окно машины, и еще никотином (прям как любая одежда Шаста). Антон садится рядом – ближе, чем, наверное, следовало бы. - Как ты думаешь, почему мы застряли вдвоем? – и прежде, чем Арс отвечает, добавляет, - Если ты ответишь «не знаю», я тебя ударю. И Антон говорит это без тени улыбки, так что Арсению приходится искать ответ получше: - Потому что вселенная так захотела, - вместо «потому что мы созданы друг для друга». - Господи, - смеётся Шаст, смотря на друга, - лучше бы правда ответил «не знаю». - Только после того, как ты мне отсосешь, - отвечает с улыбкой Арс. Они еще о чем-то говорят какое-то время, так, как говорили до того, как начали отдаляться друг от друга. А потом Антона окончательно клонит в сон, и он ложится и засыпает где-то на середине своей фразы. Арс кое-как вытаскивает из-под Шаста одеяло, большое и теплое (каким, по мнению Арсения, был и сам Антон, но он, разумеется, никогда в этом не признается), накрывает парня, встает и выключает свет, в темноте снимает одежду и ныряет под одеяло к Антону, так, как мечтал уже очень давно. — Арс? — Что? — Если мы проснемся снова 10 октября, я точно тебе отсосу. Антон лежит на боку, а его руки – где-то на середине кровати. Арс ложится точно так же, и кладет свои руки на руки Шаста. И, возможно, ему только показалось, но прежде, чем он закрыл глаза и вселенная успела перекинуть их снова в утро этого дня, Арс почувствовал, как Антон сжал его руку в своей. И теперь, просыпаясь в каком-то по счету сегодня, Арс хочет это повторить, хочет также лежать с Антоном в одной кровати, держать его за руку, но он вынужден вставать и бесцельно бродить по квартире до тех пор, пока не настанет время уезжать на съемки – если только раньше не позвонит Антон с очередной полубезумной идеей, которую Арс, конечно же, поможет воплотить. Но Антон не звонит. Антон лежит в кровати и сам себе врет, что вот-вот провалится в сон, хотя ему так стыдно за то, что Ира там старается, готовит блинчики, а он за пару часов до этого дрочил на своего же друга, что он точно не сможет уснуть. И он хочет ей все сказать, во всем признаться, хотя бы из уважения, но он понимает, что завтра – то есть в новом сегодня – она всё забудет. Но он может признаться Арсу, потому что тот запомнит. И потому что тот положил свою руку в его – явно не случайно. И потому что его тело, все усыпанное родинками, так красиво выглядело в лунном свете, пока он снимал одежду, чтобы лечь рядом. Антон был почти уверен, что Арс к нему тоже что-то чувствует. Но как раз это «почти» не давало ему сказать ни слова, когда тот так потрясающе изгибался на сцене, когда ходил полуголым по гримерке, когда танцевал. Ни слова. Даже в шутку. И еще Антон жалел, что не познакомился с Арсом раньше, когда они были совсем юны и могли позволить себе некоторые «ошибки молодости», потому что Шаст точно знал, что Арс целовался с парнем, и потому что Шаст жалел, что не он был этим парнем. А сейчас они «взрослые и рассудительные» - по крайней мере, Арсений – поэтому полезть целоваться, а потом делать вид, что это просто шутки, он уже не может. И еще, познакомься они раньше, Антон бы не начал встречаться с Ирой, и ему не пришлось бы разбивать ей сердце. И самое паршивое, что она ему даже ничего не скажет. Не наорет на него, не устроит сцен с разбиванием посуды, она просто уйдет, но как бы ей ни было больно, она этого не покажет. А Антону было бы легче, швыряй она в него тарелки, стуча она кулаками ему в грудь: он бы хотя бы знал, что часть её боли уйдет вместе с этим. Но в действительности она бы ушла вместе с болью. Он любил её. Любил, когда они начали встречаться, и когда съехались, и когда видел её спящей в обнимку с Люком на кресле. А потом этот ебаный Попов, такой необыкновенный, не от мира сего, такой, с которым каждый раз интересно и каждый – по-новому. И Ире, такой милой и прекрасной Ире, было нечего противопоставить. И поэтому Антон лежит, не в силах с ней поговорить, до того, как ни звонит будильник, извещающий, что через полчаса ему нужно будет ехать на съемки. Он быстро забегает в душ (и старается не думать о том, что было утром), отказывается от блинов, одевается – настолько впопыхах, что надевает только цепь, забывая про кольца и браслеты – и выбегает из дома. Он так рвется на съемки, сам не зная почему. Просто потому что там будет Арс? Или потому что, как и столько раз до этого, там будет импровизация, где они будут играть женатую пару, и он сможет взять его за руку? Или, может, потому что тот опять будет ходить без футболки по гримерке, а Шаст, пытаясь оставаться незамеченным, будет смотреть и гадать, в какие созвездия складываются родинки на его теле? Арс покинул квартиру не менее резво, и тоже не зная почему. Ладно, всё он прекрасно знал, потому что ждал каждые съемки, как ребенок ждет подарок на Новый год, двухметровый такой подарок, у которого вместо ленточек и бантиков кольца и браслеты. И поэтому они оба приехали раньше, чем приезжали до этого. Казалось, никого нет и в соседних кабинетах их гримерки, даже Оксаны, которая была каким-то неизменным, постоянным ориентиром комнат их шоу. И Арсу было немного жутко проходить по коридору в гробовой тишине. И крайне неожиданно – увидеть Шаста, сидящего в кресле: - Я не видел твою машину, - кажется, что здороваться 10 октября для них уже дурной тон. - Я на такси, - Шаст оторвался от телефона, - хочу сегодня напиться, - он старался не смотреть на Арса и уж тем более не вспоминать, что было утром. - Что-то случилось? – обеспокоенно спросил Арс и, увидев раздражение на лице Антона, добавил, - Кроме того, что мы торчим в этом дне. Но, конечно же, Шаст не мог сказать, что случилось. И, конечно, не мог сказать, что хочет это все прекратить: отчасти – из-за стыда, а отчасти – потому что не знал, какого финала хочет. Остаться с Ирой будет уже неправильно, а сойтись с Арсом… О таком ему даже думать было тяжело. Поэтому он просто ответил: - Да, но я не могу сказать что, - потому что врать и придумывать отмазки он уже заебался. - Поехать с тобой? – и после паузы, - Ну чтоб ты ничего не натворил. И Шаст не может сказать: «Я точно что-то натворю, если ты будешь рядом», - поэтому говорит только: - Помнится, в прошлый раз мы так во временную петлю попали, - ухмыляется он. - Ну вдруг в этот раз мы выйдем из неё, - улыбается Арс. - Окей, тогда сразу после съемок, - все-таки соглашается Антон, хотя догадывается, чем это может кончиться. Бар Антон в этот раз выбрал максимально мрачный, такой, которому больше подходит слово «нахуяриться», чем «напиться». И место тоже выбрал самое темное, где-то в углу, какое-то тесное для двоих, где они сели на одном диване, прожженном от сигарет, с прекрасным видом на стену с плакатом полуголой барышни. И раз уж они приехали на такси – хотя это не имело никакого смысла, ведь когда вселенная снова отправит их в утро 10 октября, их машины будут на месте – Арс тоже заказал себе выпить, потому что оставаться трезвым в таком месте казалось ему непростительным. Антон знал, что его быстро вырубит, но хотел, чтоб вырубило еще быстрее, и он не успел натворить глупостей, поэтому заказал сразу пять шотов Б-52. - Ты серьезно сейчас? – удивлено спросил Арс, после того, как от них отошел официант, - Ты планируешь прям лицом в стол уснуть? - Будто от этого что-то изменится, - мрачно заметил Шаст, разглядывая с каким-то странным отвращением плакат на стене, - ты ведь и сам прекрасно знаешь, где мы завтра проснемся. И на это Арсу было нечего ответить. Поэтому он молча смотрел, как Антон без рук прикончил три горящих шота за раз, надеясь только, что тот не сожжет себе слизистую или не подавится; смотрел, как тот допил два остальных, все-таки взяв их в руки и зачем-то выдохнув в сторону. Антон надеялся, что ёбнет ему по шарам так, что он отрубится на месте. Но опьянение накатывало только легкими волнами, как прибрежный бриз, и хотя девушка на постере все больше расплывалась, Арс, сидевший рядом и молча смотревший на него все это время, оставался таким же четким. И на очередной волне, одной из последних за этот вечер, как чувствовал Шаст, он сократил расстояние между ними, а Арс не стал никуда отклоняться, только поставил на стол свой почти полный бокал: - Я думал, тебя быстрее отрубит, - Арс как-то не по-дружески коснулся щеки Антона, но тут же одернул руку, будто тронул какую-то вещь, которую мама в детстве запрещала брать: будто подарок до наступления новогодней ночи. - Я тоже, - улыбается Антон и придвигается еще ближе, так близко, что их губы в миллиметре друг от друга. А потом все получается как-то смазано, когда их губы все-таки встречаются и Антон оказывается более настойчивым и целует уже с языком, и то, что длится это как будто вечность – в которой, так или иначе, они застряли. А потом все заканчивается, потому что обоим нужно отдышаться. И в чем точно никто из них никогда не признается, так это в том, что никто из них не был по-настоящему пьян.