Dead Souls (18+)

Чонгук вылетел из подъезда и оказался на небольшой детской площадке, установленной во дворе дома. Он бросил сумку на асфальт и сел на качели, будто маленький, стараясь сильно не раскачиваться, а то замутит. В голове шумело. Вот же идиот! Признался блин! Да еще так! Это же надо было выдать такой лютый трэш! Все, на этом его алкогольные подвиги заканчиваются. Он уходит в монастырь. В какой-нибудь. Или не уходит. В женский не возьмут, а в мужской теперь опасно… — Святые ёжики, я в говнище еще, — ноет он, понимая, что мысли в его голове все еще безумные. Среди ночи нет смысла ехать домой и не хочется дергать Югёма, поэтому Гук просто решил посидеть немного здесь. А потом — как получится. — Эй, красавчик! — слышит он. К нему приближается компания из трех нетрезвых парней не самого приличного вида. Скорее всего, не очень-то законопослушные ребята. Но брать же у Чонгука нечего. Телефон недорогой, устаревшей модели… черт, на дне сумки неплохая сумма денег, которые он взял с собой! Влип… — Ты че, глухой? — А, это вы мне? — устало откликается он. — Парни, серьезно… меня предки из дома поперли, даже мобильника нет. Взять с меня нечего. Идите, куда шли, ладно? — Ты погляди, какой милаш! — скалится тот, что посередине. Рожа у него мерзкая — нижняя челюсть выпирает, выдавая недостаток интеллекта, под глазом не зажил старый фингал, волосы короткие, но грязные… в общем, компания не очень. — Без телефона, говоришь? Так это хорошо. Повеселимся с тобой, договорились? Задница, вроде, ничего. — Э, бро… — одергивает его второй. — Я все понимаю, телка кинула, но он же пацан. Ты че? — А не похуй ли? Жопы у всех одинаковые. А этот — смазливый. Напоминает мне мудака, к которому ушла Со Ли, — шипит «подбитый» в ответ, а третий лишь противно ржет. Видимо, ему тоже пофиг, кому принадлежит жопа. Только Чонгуку не все равно. Уходил от одной проблемы и напоролся на еще больший пиздец. И как у него это только получается, а? — Ну что, малыш, развлечемся? Может, и деньжат подкину по такому случаю? — лыбится недоделанный Казанова, и слышит совсем другой голос. Более низкий и грубый: — Шел бы ты, пока я тебе пиздюлей не подкинул, боженька съема, твою мать! — Ви! Чонгук спрыгнул с качели, оборачиваясь: — Хён? — А ты не рад, «малыш»? — язвит Тэхён. И Чонгуку становится не по себе от этого тона. Похоже, Тэ все-таки злится на его пьяные признания. Ничего, он будет все отрицать… — Э, а ты еще кто, мля? — глубокомысленно выдает самоубийца, выдвигаясь к Тэ, остальные тащатся за ним. Трое на одного? Как там Ви-хен говорил, «западло»? Именно так и думает Чонгук, когда какие-то укурли пытаются втроем наехать на Тэхёна, который, между прочим, за него заступается! Гук не любит драться. Но это не значит, что он не умеет. Поэтому он хрустит шеей и костяшками пальцев, окликая третьего: — Уважаемый! Не соизволите ли получить по ебалу? — Че? — торчок поворачивается к нему, получает по морде, потом под дых, потом — под колено, и сваливается. Ви бьет главаря, запавшего на его, Чонгука, жопу, а второй, который отговаривал от этой идеи, достает из мусорного контейнера, стоящего у площадки, бутылку и бежит к Тэхёну сзади. — Тэ, осторожно! — кричит Чонгук, но главарь тоже видит задумку приятеля, поэтому перехватывает руки Ви, не давая вывернуться из захвата. Чонгук, забыв про алкоголь, нарушающий координацию, тоже несется вперед, и бутылка, разбиваясь, бьет не по голове хёна, а по его левой руке. Больно не очень, но кровит сильно, и Гук с тихим матом перехватывает порезанное запястье. Мудак, получивший от него в челюсть, гаденько хихикает, Гук, пользуясь тем, что второй на миг впал в ступор, глядя на получившуюся окровавленную розочку, вновь подходит к ржущему и прописывает по морде тяжелым казаком с ноги, кажется, выбивая пару зубов. Но это ничто по сравнению с утробным рыком Тэхёна: — Поубиваю нахуй, блядищи! — и бьет уже иначе. Куда сильнее и злее. — А ты, мелкий, жопу свою прижми, я сейчас. — Хён… — Заглохни, блядь, фиалка! — парню с розочкой выворачивают руку, толкают и бьют мордой в асфальт. Главарь получает с ноги, словно Тэ тоже не бухой сейчас в хламину. Опыт не пропьешь, видимо. Наверное, Тэ сломал ему нос, потому что кровь оттуда хлещет жестко. — Бро, я иду! — шепелявит третий, но Гук снова дает ему с ноги, не позволяя встать: — Не мешай хёну, а то и тебя на кураже загасит. — Парень твой, что ли? — со всхлипом тянет неудавшийся насильник. — Нет, — хмыкает Гук, думая, что надо бы из сумки тряпку какую достать, а то всю площадку кровью уделает. Еще бы соседи копов не вызвали… и если учесть, что Тэ пинает главаря уже несколько секунд… — Пока нет, — отзывается хён на реплику Гука, заставляя его на миг замереть, а потом кинуться к нему и схватить здоровой рукой за запястье: — Тэхён, стой! Хватит. Покалечишь. Не надо. Еще и виноваты потом останемся. Они и так свое получили, на стоматологах разорятся. Пойдем отсюда, ну? — Гуку удалось оттащить Тэ от получивших свое придурков, после чего он подхватывает сумку и идет назад к подъезду. — Хён, правда, пошли… — Тебе в больницу надо, — шипит Тэ, стирая с губ кровь. Опять разбили. Чонгуку очень хочется ее сцеловать, но нельзя. Пока нельзя? — Да порез неглубокий. У тебя есть антисептик какой-нибудь и пластырь? Или бинт? — бормочет Гук. — Пошли. Но если что, я вызову скорую, — Тэ идет к дверям и вводит код. — Если только уродам этим, — отмахивается Чонгук. Рука побаливает, кровь бежит немного, но, кажется, не критично. — Ну, и какого хера ты поперся один на улицу на ночь глядя? — рычит Тэхён, едва они вошли в квартиру, и Гук напрягается: — Хён, я… — А если бы я завалился спать, а не пошел за тобой, идиотина? — сейчас хён практически орет, и Чонгук внутренне сжимается. — Что бы эти укурки ебаные с тобой сделали, а? Вот какого хуя, спрашиваю?! И Гук не придумывает ничего лучше, чем шагнуть вплотную к разъяренному парню, которого, как он понимает, бьет мелкая дрожь, и обнимает, прижимая к себе здоровой рукой, пока тот продолжает: — А если бы тебя избили? Изнасиловали? Убили, блядь, если бы… я и так потерял почти всех, кого люблю, какого же хуя ты творишь, ребенок? — теперь он говорит почти шепотом, но Гук выхватывает главное: — Кого… любишь? *** Тэ сначала дико злится на свалившего в ночь крольчонка, пока ждет медленно плетущийся на его одиннадцатый этаж лифт, а потом злость перекидывается на троих чмырей, цепляющихся к сидящему на качелях мальчишке. Неизвестно чего тот испугался, раз решил сбежать, но далеко не ушел. Может, просто вспомнил ту фигню, которую нес, и смутился? Или понял, что не тому признался в любви? Но сейчас это не имело значения. Конечно, Тэхён встрял за пацана. Неизвестно, чем для них кончится эта ночь, но он несет за мальчишку ответственность. Если с ним что-то случится, Хосок ему башку открутит… да он и сам себе ее открутит. Не важно, любит его фиалка или нет, но он-то от своих чувств не открещивается. Пора признать уже, что влюблен Тэ не только в голос Чонгука. Он дерется по инерции до тех пор, пока один из мудаков не ранит Гука, который зачем-то полез прикрывать. Хотя, дерется он на самом деле неплохо, не слабак, хоть и выглядит мальчишкой. Но тут скорее дело в выражении лица, вес-то парень поднабрал немного, перестав сидеть на диетах… В общем, когда Тэ видит кровь на руке своей фиалки, срывает тормоза. Он грозится убить козлов, и они бы не отделались одними переломами, если бы Чонгук не вмешался. Парень тихо просит притормозить, остановиться, пока насильники сами не превратились в жертв, и они уходят с площадки. В голове все еще кровавый туман, поэтому, едва войдя в квартиру, Тэхён начинает орать на мелкого идиота, который на ровном месте нашел проблемы на жопу. У этой жопы должна быть одна проблема — хуй Тэхёна, блядь! И он выпускает пар до момента, пока Чонгук не обнимает его, неожиданно крепко прижимая к себе и задавая вопрос, из которого следует, что между воплями и матами Тэ-таки тоже признался ему в любви. Пиздец, романтика у них, епта! — Зачем ты ушел? — отвечает Тэ вопросом на вопрос, медленно отстраняясь. — Пошли в ванную, промоем рану. Хрен знает, что за дерьмо было в этой бутылке. — Пиво дешевое, — морщится Гук, покорно идя за хёном. Тэхён помогает ему снять куртку, которая не пострадала, осторожно тянет руку под струю прохладной воды, потом достает перекись, вату и бинты. Рана на самом деле неглубокая, почти царапина, кровь останавливается, поэтому он обрабатывает руку под тихое шипение мелкого, перевязывая ее чуть выше запястья: — Так что? Куда тебя понесло на ночь глядя? — мелкий не смотрит в глаза. — Хён, прости, — шепчет Чонгук, а потом начинает хохотать. — Так, прекрати истерить, я тебя тут не убиваю, е-мое! — снова заводится Тэ, но его ладонь накрывает мокрая рука младшего, что, на удивление, не бесит, а Чонгук прекращает ржать и говорит: — Прости, правда! Это от нервов, наверно. Да и тупо все получилось… Ты же помнишь, что я наговорил в бреду? — Так уж и в бреду? — хмурится Тэ. Ясно… щас соскакивать начнет, фиалка еб… а нет, пока еще не ебаная. Мелочь, а приятно. — Да брось, хён, я был в хламину, — хмыкает Чонгук, задумывается на несколько секунд, втягивает с шумом воздух и продолжает: — Рассуждения про ребенка — та еще дичь, не отрицай. Удали то видео, пожалуйста? — Ни за что. Это будет мой антидепресант персональный, — улыбается Тэ. — Тогда никому другому не показывай, — сдается Чонгук удивительно быстро. — Хён, наверно, мы должны поговорить об этом, да? О том, что сказали друг другу. — Бегать не будешь больше? — улыбается Тэ, но улыбка грустная, вымученная… — Тогда пойдем в комнату. Или в спальню. Поговорим. Они идут в спальню и падают на кровать. Только сейчас накатывает усталость — адреналин схлынул, а день был по-настоящему безумным. — Ну, говори, раз начал, — шепчет Тэ. — Но Гук, что бы ты ни сказал… не бойся, ладно? Не нужно врать. Все остальное я услышу и приму, ладно? — Ладно, хён. Ты прав. Я хотел все списать на пьяный угар, тут ты прав, шепчет Чонгук. – Но ты прав, так мы далеко не уедем. Я младше, но я не ребенок, хён. Отвечать надо за базар, — снова хохочет он, вспоминая. — Прости, я сам с себя еще долго угорать буду. И, по ходу, завязываю бухать. — Да ты и не развязывал! Хотя, ты уже начал познавать вкус вечеринок… — Мне хватило, — смешно чешет нос Чонгук. — В общем, хён, как я и сказал, ты нравишься мне. Совру, если скажу, что меня это не пугает, но… но так уж получилось. Я хотел признаться после выступления, хотел поговорить об этом, потому что делать вид, что ничего не происходит, непросто, а актер из меня хреновый. Но потом этот день превратился в дурдом. Сначала была головомойка в школе, потом — приперлись родственнички, и вообще пиздец полный получился… — Прости за это, Гуки, я… — Ты не виноват, заруби себе это на носу, — резко обрывает Чонгук и, наконец, поднимает на него свои огромные глазищи, в которых сейчас ураган. — Ты не виноват, что моя тетя — сука, не виноват, что я тебя пригласил в дом, не виноват, что она начала тебя оскорблять, не виноват, что твой отец — тряпка, не способная защитить сына. Что мать твоя ушла от него — не виноват. Не смей извиняться за чужие проебы, хён! Вернемся к главному. Перед концертом я видел, что ты не в порядке и подумал, что тебе сейчас ни к чему мои признания. Я же не знаю, взаимно это или нет, и подумал, что тебе ни к чему возиться еще и с моими откровениями. День-то и так паршивый. Концерт выжал последние силы, хоть было и круто, а тут еще эта пьянка… меня развезло. Я сбежал, потому что мне стало очень стыдно. Я не хотел грузить тебя своими чувствами сегодня, а в итоге выдал… то, что выдал. А то, что я выпил в прошлый раз… погоди, дай, я договорю, а потом ты скажешь, что думаешь, ладно? — просит Гук, видя, что Тэ хочет его прервать, и Ким затыкается. — В общем, тогда я только начал осознавать, что ты… ну, что ты меня привлекаешь не совсем по-дружески, понимаешь? Было стыдно, что я думаю о тебе в подобном ключе, это пугало. В общем, поговорил с лучшим другом. Думал, он пошлет меня, сам знаешь, как у нас к такому относятся. Но друг поржал и сказал, что у меня просто гормоны играют, и мне надо… — Потрахаться? — подсказывает Тэ с ухмылкой. Поговорит он еще с этим другом. Вишь, надоумил фиалку. — И? — Ну, в общем, так и сказал. Он-то давно с девчонкой мутит. Ну и ее подружка на меня запала. Меня притащили на ту вечеринку, я и выпил. Сам не знаю, зачем. Не то, чтобы это как-то раскрепостило или что-то такое. Но тем не менее с той девчонкой мы дошли до второго этажа. Она красивая, горячая, но, как я и думал, это оставило меня равнодушным. Пока не подумал о тебе. — Хочешь сказать, у тебя встал, когда ты подумал обо мне? — прыскает Тэ. — Черт, хён, я и так сейчас от стыда сдохну! — стонет Гук. — Хотя, зная ваши разговорчики, тебя вряд ли подобное удивит. Но да, все так, как ты понял. Я не стал продолжать «проверку». Позвонил тебе тогда, потому что не знал, с кем еще можно поговорить об этом. Ты ведь стал мне другом за это время. Я подумал, что, возможно, если объясню в общих чертах проблему и поговорю с тем, кто был в моей ситуации, то пойму, что делать. И ты помог, хён. Ты сказал, что лучше сделать и пожалеть. Вот я и делаю. Я влюблен в тебя, Тэ. Да, я сказал это, будучи почти трезвым, — заканчивает уже шепотом, и Тэхён придвигается к нему, утягивая в крепкие объятия. — Знаешь, я ведь замечал, что иногда ты смотришь на меня не как на друга. Но думал, что выдаю желаемое за действительное, Гуки. Я знаю, что ты уже не ребенок, но все же я старше, думал, что, возможно, ты тянешься ко мне, как к старшему брату. С Хоби же вы не очень ладите, верно? — Чонгук кивает, и Тэ обнимает его еще крепче. — Ты, конечно, можешь бояться реакции предков, друзей, не считая наших парней, но не моей. Я не знаю, когда влюбился в тебя. — Чонгук выворачивается из его рук и приподнимается над ним, глядя во все глаза. — И понял это тоже далеко не сразу. Ты же знаешь, какой пиздец творится у меня в семье, да? — Гук кивает. — Бабушка умерла, когда я закончил старшую школу и поступал в универ. Отцу было плевать. С похоронами помогали бабушкины подруги. Я остался один. Сбережений бабушки было не много, я понятия не имел, что делать дальше. Денег отца, которые он перечисляет, хватило бы на небольшой дом, но я решил, что лучше, блядь, на панель пойду или гоп-стопить, чем возьму их. Мне от него ничего не нужно после всего этого дерьма. Но это было ужасное время. Я пару раз чуть не вскрылся, но останавливало то, что бабушка не хотела бы, чтоб я подох в луже крови. Вот тогда я и встретил их — Юнги, Намджуна и Богома. Они были друзьями, а Джун — моим старшим в универе. Он видел, что со мной не все хорошо, пытался поговорить. Хороший он, неравнодушный, старается всем помочь. Однажды на вписке факультетской я нажрался и едва не вышел из балкона. Меня тогда Богом за шкирку выволок оттуда. Вдвоем они надавили, я и рассказал. Они привели меня в бар к Джину, тогда ему как раз работники нужны были, он как раз открылся. И к Юнги в мастерскую попал. Влюбился в байки. Я бы на свой в жизнь не заработал, но и тут парни помогли. Была гонка, на кону которой стоял мой красавец. Он не был новым, скорее всего, побывал а аварии… Богом тогда дал мне свой байк. Если бы я проиграл гонку, то хён бы лишился мотоцикла. Но он тогда сказал: «Хочешь что-то, сдохни, но добейся. Докажи себе, что чего-то стоишь». А с самооценкой у меня тогда херово было. В общем, гонку я выиграл. Не мог подвести парней. Байк в мастерской прокачал, Юнги учит меня до сих пор их перебирать. А Богом… я же тогда совсем мальчишкой был, он мне и старшим братом был, и другом. Я тоже ему нравился. Мы и признались-то друг другу в подобной ситуации. Бухими, после гонки. Жизнь налаживаться стала. Рядом были друзья, парень. Мы группу сколотили. Богом был вторым вокалистом и писал песни. Правда, их мы больше не играем пока. На одной из гонок появился один мудак, который играл грязно. Цеплял, подрезал… в общем, беспределил по-черному. В тот вечер я не участвовал в заезде, был сонным, потому что готовился к экзамену, а значит, метил на первое место мой парень. Та гнида не хотела уступать. Они столкнулись на повороте на скорости за двести. Обоих хоронили в закрытых гробах. Я в жизни не забуду, что видел. Два переломанных горящих тела под раскуроченным металлом. Мне тогда рядом с ним сгореть хотелось. Я пил по-страшному. Поэтому они меня нариком называют. Бухал, чуть не вылетел из универа… Парни вытянули. Просто вломили однажды по первое число, мол, не хотят еще одного брата хоронить. И все это время я жил по инерции. Учился, гонял, менял девок. Не мог на парней смотреть, все было не то. И в группу не мог никого найти. Все казалось, голос не тот. А потом ты, как снег на голову, ребенок. Я тебя чуть не угробил, а ты сидел на кухне и жалел меня, потому что какая шлюха мне рога наставила… Знаешь, после смерти Богома никто не спрашивал, ел ли я, устал, отдыхал. Я отвык, что кому-то не похер. Сначала просто был благодарен, что ты волнуешься, а потом увидел, как Минхо с теми дебилами тебя прессуют. Думал, убью сучек. А уж когда ты заявил, что тебе «кое-кто» нравится… Ты только не смей думать, что ты замена, ладно? Прошло больше трех лет, я смирился. И когда ты рядом, мне снова жить хочется, Гук. По-настоящему. Если это не любовь, то я не знаю… я понимаю, что ты младше, что сейчас тебе страшно, стыдно, неловко. Я знаю. Мне было легче. Не было тех, кого бы я мог разочаровать сильнее, чем уже разочаровал. Но у тебя есть семья, и они не будут в восторге. Но все же, я не хочу однажды проснуться женатым на скучной бабе отцом троих детей с диким сожалением, что когда-то давно упустил человека, которого полюбил. И, если ты готов рискнуть, то давай встречаться? Я не буду торопить, Гуки. Чонгук слушал все, что сказал ему Тэхён, с замираем сердца. Слишком ответственно быть для кого-то единственным человеком, ради которого хочется жить. Но это же был Тэ… С ним хотелось рискнуть. Тогда, с той девчонкой, Чонгук чувствовал себя не на своем месте. Но здесь, в этой маленькой квартирке в объятиях старшего было… правильно. И Чонгук целует Тэхёна уже всерьез, выдыхая в разбитые губы: — Да, Тэ. Я готов.