Кровавые отблески алой зари

      Луанцзан встречает Цзян Яньли пронизывающим холодом и мрачностью — глупо было ожидать чего-то другого от пристанища старейшины Илина. Об этом месте ходили слухи, складывались легенды, и всë сводилось уж точно не к тому, что она узрела, поднявшись по крутому склону и едва дыша от усталости. Вэй Ин разогнал темную энергию около наскоро построенных, но дряхлых домиков, и если бы он не сделал этого, Яньли бы точно умерла сейчас. Но почему-то жизнь особенно щадила её, раз забирала родных одним за другим, а саму девушку не трогала, словно с отвращением отбрасывая в сторону — в первую очередь должны умереть те, кто слишком хорош для этого мира, а уж потом — второсортные, побочные продукты.       Цзян Яньли, безусловно, относилась ко второй категории. Не задумываясь о насущном, стоя за спинами сначала родителей, потом братьев, прикрываясь статусом и родом, она жила всю жизнь, почти не ведая бед. А-Ли учили быть хорошей женой, вести хозяйство, знать правила этикета от корки до корки. Золотое ядро ей едва развить удалось, да и оно оказалось слабым, не способным для совершенствования в заклинательских искусствах. Матушка на это обреченно вздыхала и сильнее упрекала отца — не в неё же дочь такая беззащитная. Цзян Фэнмянь, слывший одним из лучших заклинателей своего поколения, не мог на это сдержанно улыбаться и загадочно молчать.       Цзян Яньли постоянно видела ссоры родителей, но никак не способствовала их прекращению.       Она — старшая сестра, хрупкая фигура с решенным до своего рождения будущим, девочка, за которую подкинули монету. Она — первый ребенок самой Пурпурной Паучихи и главы ордена Юн Мэн Цзян. Она — нравом в отца и ничем — в мать. Тем не менее, прояви А-Ли хоть какое-то участие, покажи, что не всё равно на судьбу любимых братьев, может, все было не так уж и плохо?       Задумываться над этим нет смысла. Тучи сгущаются, в воздухе непривычно-свежо. Она только что с поля битвы, где пахнет лишь кровью, пеплом и безнадежностью. Чэньцин в руке — последнее, что осталось от А-Сяня, колокольчик на груди, трепетно годами хранимый — память о Цзян Чэне. От родителей не осталось ничего, только сожжённые воспоминания, давно бы обратившиеся в пепел, не иди в ход стремление держаться за прошлое.        Кое-что о Луанцзан из слухов оказалось правдивым: аура смерти, клубящаяся прозрачной дымкой, окутавшая с головой того, кому вздумается сюда прийти, с первых минут, ласково обвивающаяся вокруг сердца и зовущая сладко-приторно опуститься в кровавую бездну собственных грехов. Яньли зову не повинуется — грязь отмыть можно лишь большей грязью, и она прекрасно постигла тайну этого ремесла. Сойдет старая оболчка — все увидят новую и говорить будут о новой; а потом и она запачкается.       Цзян Яньли снимает свои маски, позволяет опустить прежнюю улыбку и смотрит на отражение в озере, любуясь собственной красотой. Ей внушали, что улыбка красит девушку, её учили улыбаться, какой бы скверной не была ситуация, а потом за спиной злые языки шептались, какая же некрасивая из А-Ли получится невеста с глупой улыбкой и знатным происхождением.       На неё смотрела другая Цзян Яньли, отпустившая своё прошлое(нет) и сменившая наконец оболочку. Без извечной улыбки лицо кажется выразительнее, как у матушки. Изящные черты берут верх над природной мягкостью — она стерлась с лица, когда умирали братья. Цзян Яньли накидывает на себя тёмное ханьфу Вэй Ина и прячет волосы под капюшоном — более она недостойна носить розово-фиолетовые одежды родного ордена, которого больше нет.       Война с Вэнями выиграна, но Юн Мэн все равно до основания сожжён и уничтожен. Они проиграли битву за родной дом.       Новая Старейшина Илина кажется себе опасно-привлекательной. Такое чувство ярко выраженное чувство собственного достоинства Цзян Яньли испытывает впервые. Впервые торжествующе улыбается отражению на воде, с лёгкостью наступает на него, как маленький ребенок, завороженно глядя на брызги и не думая о том, что они запачкают одежды.       Теперь она понимает, почему Вэй Ин назвал свой меч «Какая разница».       Для Цзян Яньли никто теперь не ровня, и никакие люди — не указ.       Она с в о б о д н а.       Свобода подавила А-Сяня, потому что тот не знал, как ею пользоваться. Свобода отобрала самое дорогое у них, но Цзян Яньли не намерена повторять прошлые ошибки. Она протаптывает себе путь самостоятельно, держит спину прямо, как и учила мать, больше не улыбается каждому встречному, и её светло-карие глаза горят непривычной серьëзностью.       Если бы Цзинь Цзысюань видел её сейчас! Если бы незадачливый жених сейчас наблюдал за такой А-Ли, он бы стоял в замешательстве, а потом бросился кланяться ей в ноги, вымаливая прощение за такое несправедливое отношение. Цзинь Цзысюаню было бы ясно, что он недостоин этой девушки, что стоит перед ним, а она, возможно, сжалилась бы и даровала холодное своё извинение по прошествии десяти минут безостановочных мольб. Это даже в сравнение не шло с тем, какие страдания перенесла она, хрупкая и юная, влюбленная и отвергнутая.       Прошлая Цзян Яньли, если бы ещё раз увидела Цзинь Цзысюаня, плакала бы от счастья, трепетно взращивала погибшие ростки первой любви, чтобы одарить ими без остатка. А-Ли, что сейчас нервно покручивает флейту в руках, стоит напротив озера со своим размытым отражением, позволяя ветру трепать распущенные волосы из-под полуопущенного капюшона, даже не поздравила бы этого человека.       Все давно перестало быть правильным и утеряло смысл.       Цзян Яньли теряет себя и уходит вновь, чтобы собрать по крупицам.