Smasher

      «Сатори» как масло разрубает железо и вгрызается в мягкие внутренности Смэшера. Не в мясо, его у киборга не было. Но зато боль была такая, будто его фантомную плоть изрезали в настоящий, осязаемый фарш. Глаза Ви сверкают как у кошки, в ярости она движется со скоростью молнии. Катана Сабуро танцует в воздухе, когда ее новая владелица атакует Смэшера, расписывая его руками опытного «художника». Борг падает перед Ви на колени. Стальные щитки высекают искры об полированный пол. Грохот поднимается такой, будто взлетает на воздух очередная Арасака-тауэр.       Раскрутив меч изящной восьмеркой, застывающей серебристым росчерком в воздухе, Ви вгоняет его точно в механическое сердце борга. Клинок попадает между лопастей ротора. Те бьются о него, силясь выбить клин, зажевать, перемолоть его начисто. Но оружие Сабуро надежно ломает подаренный боргу «Арасакой» механизм.       — Что это? Боль? — почти изумленно спрашивает Смэшер. — Я успел забыть это чувство.       Ви кричит, вкладывая в голос всю свою ярость. Ее голос раздваивается, разтраивается, десятикратно искажается. Так это слышит Адам Смэшер. Тональность взлетает как птица, и Ви переходит на визг, уже ничем не напоминающий человеческий. А когда вся гамма ненависти и гнева прогнулась и лопнула под собственным весом, перейдя в душераздирающий хрип, Ви тянет клинок на себя, нанося еще одно, последнее ранение Адаму Смэшеру. Лезвие скользит между нагрудных пластин, и с чередой быстрых хлопков лопаются полупрозрачные красные кабели, по которым световыми кольцами текло электричество.       Все, что Адам почувствовал — это одну лишь неописуемую боль. Боль, во всех ее проявлениях. Слепящую боль. Парализующую боль. Такую ненавистную боль. Зрение борга превратилось в месиво радиочастотных помех и электронного шума, наподобие старых поломанных камер. Лишь одной из четырех, крайней правой, Адам мог наблюдать за Ви. Слух киборга почти оборвался, а то, что осталось, напоминало инфернальный громогласный дисторшн, сумевший облечь свои модуляции в понятные человеку слова… и крик. Смэшер не чувствовал ничего, ни колебаний воздуха вокруг, ни холодного пола под собой. Только стремительно падающую температуру собственного тела. Красные строки оповещений не пробивались в поле зрения, и без этой информации Смэшер чувствовал себя беззащитным и голым. Он начисто забыл это чувство. Забыл, что такое боль. Забыл, что значит «быть живым».       Агонизирующий Смэшер оседает все ниже: его шарниры от натуги вырвались из суставных пазов, разрывая самые мелкие, самые тонкие золоченые проводки.       Сила внутри, циркулировавшая непрерывно, начала идти на убыль. Круги замедлялись вместе с ритмом сердцебиения. Уравновешенная система распалась, и теперь Адаму стало жарко снаружи, где вражеский огонь и клинок добела накалили железо, и холодно внутри, куда через трещины в броне проникал охлажденный воздух.       Аккумуляторы начали плавиться, из-под крышки плоских батарей белой пеной пошел щелок, разъедая с шипением резиновую оплетку кабелей. Черная пасть Смэшера раскрылась жуткой воронкой, но голосовые импланты не были в силах воспроизвести хоть сколько-нибудь пронзительный звук. Киборг кричал в пустоту, где его никто не мог услышать. Будь у него мимика, мышцы его лица бы перекрутились и лопнули. Ведь его захлестнула не только агония, но и ужасающая кровавая ярость, самая сумасшедшая из всех, каких он испытывал. Бешенство зверя, способное выломать своему хозяину позвоночник. Травить такого болью — плана тупее и придумать было нельзя, особенно, если зверь — это полутонное чудовище из стали и углеволокна.       Из последних сил Смэшер подает электричество на сердце, и ротор начинает наверстывать потерянные им обороты. Адам с ревом пробует встать, с дрожью в теле и очередной порцией боли. Но из суставных щелей потек смазочный гель, разжиженный аномальным теплом, и заструился вместе с кровью многочисленными ручейками по его конечностям.       Адам попал в настоящее адское пламя, сжигающее то немногое, что оставалось в нем человеческого. Сперва оно даровало ему боль, а затем начисто уничтожило разум, чтобы защитить его от этой боли.       Кожа Адама сгорала и развеивалась пеплом, похожая на светляков в ночной темноте.       Полуослепший, уже практически мертвый, из последних оставшихся сил разрушенный до самого основания Смэшер прохрипел, внушительно и медленно:       — Я все равно убью тебя, сука. Думаешь, одолела меня? Я убью тебя, падаль. Куда бы ты ни убежала. Я. Убью. Тебя.