28 дней лета

      Полная неподвижность и ни единого звука, а в теле такая лёгкость, будто оно застыло в невесомости. На секунду разорвав тишину, до ушей добрался едва различимый голос. Он что-то говорил. Очень быстро, точно чеканная походка или выстрелы из пулемёта. Единственное, прерывался изредка. Будто камень под ноги попадал или боеприпасам приходил конец. Голос брал перерыв, чтобы отшвырнуть преграду с пути или пополнить запасы, а потом продолжал говорить с новой силой.       Об этом думал Шуга.       Очень весёлый был голос, он словно выталкивал из кровати и заставлял бежать и что-то делать. Точно, это была реклама из приёмника! А её перебивали помехи. Мужчина вещал о новой линейки жевательной резинки Stimorol со вкусом тропических фруктов, а на фоне его сопровождала мелодия. Заводная такая мелодия. Шуга вспомнил её. Приставучая, мотив прочно въедался в память. Её нельзя было не вспомнить! Шуга даже когда-то выстукивал её пальцами по стеклу. Когда же это было? Ощущение, что совсем недавно. Ну конечно! 1962 год, третий класс, парковка перед школой. Мать снова забыла его забрать, а все автобусы уже давно разъехались. Классная руководительница предложила подбросить его на своей машине. У неё в салоне пахло чипсами и дезинфицирующим средством, а из приёмничка на панели дяденька как раз рекламировал жвачку под эту самую мелодию. Девятилетний Юнги, который не блистал музыкальным слухом, и тот решил, что музыку для рекламы выбрали самую несносную. Он даже собирался поделиться этой мыслью с учительницей, но передумал.       Тахакинаки Каввэ — так её звали. Она только первый год работала после института, а ей уже с порога вручили классное руководство. Многие родители были против этой учительницы, сколько бумаги и чернил было изведено на петиции, но Тахакинаки, казалось, от этих безрезультатных стараний, наоборот, только прочнее пускала корни в своё старенькое кресло на колёсиках, которые мерзко скрипели при малейшем движении. Видимо, директора подкупали потенциал, который ещё пока со всей силы хлестал в молодых жилах, и глаза, с живостью и какой-то даже жадностью бегающие по лицам детей, потому что петиции родителей каждый раз отклонялись.       У Тахакинаки с Юнги с первых дней установилась взаимная симпатия, а остальные дети её боялись. Да, было что-то жуткое в этой японской женщине. Она выглядела, как самурай со стажем, которому поручили охранять порядок в школе. Не очень-то добродушной она выглядела, короче. Скорее, одним взглядом предупреждала, что за любое нарушение без замедлений оголит катану и снесёт хулигану голову. Такое у неё было лицо: круглое и резко вытянутое книзу, тонкие брови изогнуты на манер сломанных веток, пухлые губы напряжённо сжаты и чуть вздёрнуты, будто выражают крайнюю степень недовольства. Тахакинаки носила очки, за стёклами которых прятались мелкие, но очень прозорливые глазки, которые, казалось, всю душу могли вытрясти. Для значительно молодого возраста женщины, кстати, глаза её хронили в себе такую измождённость, будто Тахакинаки прожила на земле не меньше сотни лет и навидалась всякого. Волнистые каштановые с рыжеватым отливом волосы чуть ниже мочки уха она никогда не выпрямляла: на модные тенденции ей было глубоко плевать. Косметикой она не пользовалась, обходясь естественной красотой. Впрочем, лицо у неё действительно было выразительное. Одним словом, Тахакинаки было за что обсуждать как взрослым, так и детям. Особенно окружающих волновали её педантично выглаженные брючные костюмы и оками* в натуральную величину во весь капот машины, которую она с гордостью парковала в самом центре школьной парковки.       В общем, умела Тахакинаки навести шуму. Учительницу считали диссидентом и даже хабалкой и косились на неё неодобрительно всем родительским и учительским составами. Вторые, к тому же, боялись её наравне с учениками, от чего ненавидели ещё больше. Юнги же мнения окружающих не разделял и считал Тахакинаки крутой в независимости от того, какую одежду она носила и что лепила на свою машину. Ей было всё равно на мнение других людей, и это восхищало мальчика.       Итак, всю дорогу салон наполняли звуки идиотской рекламы, песню которой Юнги стал незаметно выстукивать на стекле, и острый запах дезинфектора вперемешку со специями. Дежурные вопросы, односложные ответы. Голова думала о новой серии «Войны Тануки», которую крутили каждый день, кроме выходных, в половине пятого. Юнги с нетерпением поглядывал на циферблат часов всё на той же панели, где зелёные цифры показывали семь минут пятого. До любимого мультсериала оставалось чуть больше двадцати минут, а на дорогу до дома всегда уходило вдвое больше времени.       «Скажи маме, чтобы зашла ко мне в понедельник, когда приедет тебя забирать, а-то её не было на родительском собрании». Юнги не удостоил учительницу полноценным ответом, а лишь невразумительно промычал. Подперев рукой щёку, он с насупленным видом глядел на улицы, которые они проезжали. Первый поворот, второй, третий. Одна улица широкая, люди по ней торопливо сновали наперерез машинам, будто муравьи, а другая совсем узкая, на ней едва ли могли разминуться два легковых автомобиля. На одной из подобных второй улочке затерялся и дом Юнги. Подъём к нему шёл в горку, и автомобиль добраться туда уже не мог. Пока назойливая реклама просачивалась между извилин, мальчик размышлял, где бы попросить учительницу высадить его, чтобы сэкономить время. Дома ждал мультик, и Юнги не хотелось терять ни минутки.       «Ты радио слушаешь вообще? Как я могу высадить тебя вдалеке от дома? Каждый канал трубит о серийных убийцах, которые день и ночь рыскают по улицам. Сейчас опасно позволять детям гулять одним». Это означало, что в любое другое время, если бы не вспышка убийств, Каввэ не стала бы подвозить своих учеников до дома. Решив, что ему выпал шанс на миллион, Юнги не стал отказываться и позволил тёмно-синей «Субару» втиснуться в проулок между двумя десятиэтажками.       «О! Я лежала в этом районе в противотуберкулёзном диспансере, когда была маленькой. Он ещё действует?» Юнги пожал плечами. Ему не было дела до каких-то тубиков и их диспансеров. Он постепенно начинал злиться, потому что зелёные цифры показывали уже без трёх минут тридцать. Тахакинаки же, как назло, решила тряхнуть стариной и задалась идей отыскать тот злосчастный диспансер. Вскоре энтузиазма у неё поубавилось, когда машина перестала помещаться между домами, и учительница оказалась едва ли не на грани, чтобы начать материться. Стукнув пару раз по рулю, будто это могло помочь выпустить пар, женщина вышла из машины и как ни в чём не бывало ободряюще улыбнулась мальчику. «Приехали!» Вместе они взобрались на холмик до самого конца улицы, где и торчала одиноко, как единственный зуб во рту алкаша, кирпичная пятиэтажка.       «Не забудь напомнить маме, что я жду её в понедельник после уроков. Хороших выходных!» Юнги проводил взглядом спину учительницы до поворота. Тахакинаки махнула ему рукой и растворилась в дневном мареве. Юнги, стоя на крыльце, задрал голову и следил за мухами, с важным жужжанием снующими в потоках горячего воздуха. Солнце припекало, на спине под свитером и ветровкой струился пот. Небо было неестественного синего цвета, будто его специально подкрасили краской. И ни единого облачка. Удивительно солнечный и жаркий для обычно сырого марта день.       С мыслями о том, что после просмотра «Войны Тануки» можно было бы поиграть на улице, мальчик шагнул в подъезд. Там царили полумрак и приятная прохлада. Пахло сыростью. Лампочка снова перегорела, и вместо кабины из проёма лифта зияла чёрная пасть непроглядной темноты. Юнги, задумчиво пососав палец, двинулся к лестнице. Ему нравилось прыгать через ступени, хотя мать и запрещала пользоваться лестницами, не находя в них ничего привлекательного. Она считала, что все преступления, начиная грабежами и заканчивая убийствами, совершаются именно на лестницах, где мало пространства для побега и ещё меньше народу. Одним словом, укромное местечко вроде тёмного переулка. Когда Юнги то же самое говорил про лифты, мать закатывала глаза, что означало конец разговора. Юнги считал, что лестниц она попросту боялась, только не хотела в этом признаваться. Мать вообще много чего боялась.       «Десять негритят отправились обедать, один поперхнулся, их осталось девять». Одна ступенька, вторая, третья. «Семь негритят дрова рубили вместе, зарубил один себя — и осталось шесть их». Английский язык не нравился Юнги, но считалочки он учил с удовольствием. Особенно запала ему в душу считалочка про негритят. Он любил напевать её, закрыв рукой глазок и стуча во входную дверь. От подобных действий мать приходила в дикий ужас, что, несомненно, доставляло Юнги массу удовольствия. Ради такого можно было даже пожертвовать собственной задницей, которой непременно доставалось ремнём или полотенцем — что под руку попадёт.       «Последний негритёнок поглядел устало, он пошёл повесился, и никого не стало!» С этими словами мальчик как обычно закрыл ладошкой глазок и с силой надавил на дверной звонок, так что птичий свист раздался даже в общем коридоре. Проходила минута за минутой, а за дверью всё молчали.       — Да ма, это я, не пугайся, — крикнул Юнги, но с другой стороны двери по-прежнему не было ни звука.       Решив, что мать опять куда-то ушла, Юнги достал из кармашка ветровки ключи и распахнул входную дверь, переваливаясь через порог. На всякий случай он снова крикнул: «Мама, я дома!» Квартира отозвалась ему тишиной. Мёртвенной тишиной, подумал про себя Юнги. Кинув рюкзак у двери, мальчик прямо в обуви отправился на кухню. Грязно-серые лужицы от обуви потянулись следом. Юнги нравилось делать то, что ему категорически запрещали делать. Например, ходить по квартире в грязных ботинках.       Чем ближе мальчик приближался к кухонной двери, тем более резче становился странный запах. Будто что-то протухло. У самой дверной ручки рука мальчика дрогнула и зависла в воздухе. Юнги нерешительно закусил губу. Отчего-то ему не хотелось знать, что скрывалось за дверью. Уняв вдруг накативший страх, мальчик всё-таки провернул ручку и с силой толкнул дверь. Через секунду квартиру наполнил душераздирающий вопль.       Юнги не помнил, как на огромной скорости кубарем скатился по лестнице с восьмого этажа и путаными улицами вышел к переулку, где Тахакинаки бросила свою «Субару». К счастью, машина всё ещё стояла там, а сама Тахакинаки — поблизости, с сигаретой в зубах, подперев капот задом. При виде мальчика она не поспешила избавиться от сигареты, а, наоборот, неторопливо докурила её и похоронила под подошвой туфли.       — У нас в квартире… труп, — только и смог выговорить Юнги, давясь слезами.

***

      — Остаться одному не так уж и страшно.       Юнги поднял на женщину красные глаза. Та глядела в пространство перед собой, с ожесточением кусая зубами незажжёную сигарету. Даже туберкулёз был лишь мелкой сошкой перед этой женщиной. В машине было душно, даже открытое окно не спасало. Противно липкими пальцами Юнги теребил штанину, стараясь думать о чём угодно, кроме застывшего в агонии синего лица матери.       — Что со мной теперь будет? Отправят в детский дом?       Прошёл уже час с того момента, как приехали полицейские и вынесли вердикт: «Убийство». Они обыскали квартиру, нашли пакетик с таблетками и поинтересовались у Юнги, употребляла ли его мама наркотики. Юнги знал, что такое наркотики, но всё равно спросил: «А что это?»       Наркотики нашлись сами собой среди вещей матери ещё года два назад. На вопрос, можно ли взять голубые конфетки в ящике стола из спальни, мать устроила скандал и отхлестала сына ремнём за то, что тот везде лазиет без разрешения. Так голубые конфеты попали в разряд «категорически запрещено» и одновременно стали тем, что «немедленно хотелось попробовать».       Когда мать в очередной раз куда-то удалилась, после длительных поисков Юнги нашёл пакетик в тумбочке под мойкой и не раздумывая закинул его содержимое в рот. Когда пол вдруг начал уходить из-под ног, Юнги испугался. Он метался по квартире и плакал, взывая мать, но та не появлялась. Страшное чувство беспомощности накатило на мальчика. Упав спиной на ковёр, он всё продолжал беззвучно плакать, уставившись в потолок. Вдруг трещины сложились в улыбку и сказали ему: «Не бойся». И страх в самом деле прошёл. Юнги ощутил такую лёгкость во всём теле, что, казалось, мог взлететь. Эти мысли повергли его в такой неописуемый восторг, что он радостно и звонко расхохотался. Он бегал по комнате, раскинув по сторонам руки, будто крылья, и представлял, что парит над океаном. Когда сознание вернулось, Юнги понял, что непременно хочет ещё этих волшебных конфет.       С тех пор он употреблял их иногда в отсутствие матери, пока однажды не пришёл какой-то незнакомый дяденька, представившийся просто другом, и не попросил передать маме пакетик с зелёным порошком. Его Юнги тоже попробовал, но практически сразу выблевал в унитаз. Когда дядька пришёл снова, Юнги спросил его, для чего нужен этот порошок.       — Его нужно забивать в специальную трубку и раскуривать, — сказал Друг. — Ты бы, малец, не губил себя раньше времени, ещё успеется.       — А зачем тогда мама себя губит?       — У неё горе из-за смерти твоего папы. Когда в жизни у человека происходит сильное потрясение, он пытается справиться с ним любыми способами. Так появляются боксёры, писатели, художники, убийцы. А есть и люди вроде твоей мамы, которые находят утешение в наркотиках. Я считаю таких людей слабаками. Наркотики быстро и легко помогают спрятаться в другой реальности, для этого даже усилий прилагать не надо.       Но пламенная речь не произвела на Юнги никакого впечатления.       — А почему тогда мама запрещает мне их трогать? Я тоже переживаю из-за смерти папы.       — Наркотики — штука опасная, малыш, не каждому дано с ними совладать. В состоянии аффекта человек теряеть контроль, может выпрыгнуть из окна, или ограбить банк. За наркотики люди убивают друг друга, садятся в тюрьму. Думаю, твоя мама просто боится за тебя.       Юнги помнил, что уже не раз приходили другие дяденьки, которые ломились в дверь и сыпали угрозами. В такие моменты мать закрывала сына в шкафу и просила не высовываться до её возвращения. Она брала с кухни нож и уходила. Иногда надолго. Юнги часто спрашивал её перед уходом, боится ли она. Мальчик знал, что за неизменным ответом «нет» таится дикий ужас. Мать его была трусихой, но неизменно оказывалась в самом эпицентре любых событий.       «Каждый миг может стать последним, но я не имею права бояться. Кроме меня у тебя больше никого нет, я не могу бросить тебя одного».       Похоже, такой миг всё-таки настал. И всё-таки она бросила его одного.       — А ты хочешь в детский дом?       Тахакинаки всё это время выглядела спокойной. Она первой зашла в квартиру, вызвала полицию и ни на минуту не отходя сидела с Юнги до самого приезда копов. Мальчик плакал без остановки, а она только молча утешала его. Лицо её ни на мгновение не потеряло самообладания, губы по-прежнему были сосредоточенно сжаты, а глаза смотрели уверенно. Постепенно спокойствие учительницы передалось и Юнги. Мальчик перестал плакать и только молча наблюдал за белыми ровными зубами, уродующими сигарету.       — Я хочу, чтобы вы забрали меня к себе.       «Горло перерезали кухонным ножом. Смерть наступила в районе часа дня. Скажите, кем вы доводитесь погибшей?» Юнги с жадностью впитывал каждое слово из разговора Тахакинаки и судмедэксперта. «А у мальчика больше нет родственников, которые могли бы его приютить?»       — Пожалуйста, учитель Каввэ, у меня больше нет никого, кто мог бы обо мне позаботиться.       Тахакинаки согласилась забрать Юнги к себе на пару дней, пока оформлялись документы для детского дома. Всю дорогу Юнги глядел в окно, но по приезде не смог вспомнить даже названия улиц, которые они проезжали. Квартира у Тахакинаки располагалась в старом районе Тальсо-гу, в пятиэтажке на последнем этаже. Подъезды здесь были ещё уже, а квартиры — меньше, чем в доме Юнги. Проектирование общажного типа с закутком для вахтёра. Квартира Тахакинаки напоминала мышиную норку. Только одна жилая комната, которая служила одновременно и спальней, и гостиной, и кухней. Ещё были санузел с кладовкой, но такие крошечные, что их даже за отдельные комнаты нельзя было считать. Вокруг царил педантичный порядок и стирильная, как в морге, чистота. Юнги даже ощутил холодок как от холодильных камер. Тахакинаки выделила ему раскладушку, которая каким-то невообразимым образом всё это время умещалась в кладовке, и комплект постельного белья. Как оказалось, ярый борец за чистоту готовить не умела, так что на ужин были пицца и ведро куриных крыльев из Chick-fil-A. За едой Тахакинаки не проронила ни слова. Она даже не смотрела на Юнги, делая вид, что не замечает его. Закрадывалась мысль, что мальчик вообще был ей в тягость, но зная характер учительницы, Юнги понимал, что если бы она не хотела, то вовсе не приглашала бы его к себе в дом. Телевизора у Тахакинаки не было, так что после ужина они сразу легли спать. Учительница засопела почти мгновенно, только голова её коснулась подушки, а вот к Юнги сон всё никак не приходил. Мальчик лежал неподвижно, чтобы случайно не разбудить Тахакинаки, глядел в потолок да слушал звуки ночной улицы за окном. Удивительно, ещё утром они ругались с матерью из-за какой-то ерунды по дороге в школу, а уже к вечеру она лежала мёртвой с перерезанным горлом. Как иронично, что боялась мать лестниц, а смерть настигла её в собственной квартире.       После рассвета ему наконец удалось уснуть. До полудня Юнги провалялся в постели, потом они с Тахакинаки пообедали, и она неожиданно предложила покататься по городу. Они заехали в кинотеатр, там шёл какой-то мультфильм. Ненадолго, но он всё же помог мальчику отвлечься от неприятных мыслей. Тахакинаки, к слову, никак не пыталась его поддержать словесно, лишь купила ведёрко попкорна побольше.       После кинотеатра они заехали в торговый центр, где снова перекусили и полчаса убили в комнате с игровыми автоматами. Тахакинаки оказалась сильна в пейнтболе. Юнги вообще понравилось проводить с ней время. Она была похожа на мать, о которой он всегда мечтал, но никогда не имел. Тахакинаки с удовольствием играла с ним, болтала обо всём на свете и с искренней радостью заключала в свои объятия, когда Юнги побеждал в очередной игре. Так пролетели выходные. Когда настало время идти в школу, мальчик расплакался.       — Обычно мама всегда отвозила меня, — сказал он, когда учительница умывала его заплаканное лицо.       — Ничего не поделаешь, придётся оставить тебя дома. Нельзя же появляться на людях в таком виде, — вынесла вердикт Тахакинаки.       Юнги не сомневался, что она никогда не плакала, а если всё-таки плакала, то только тогда, когда оставалась одна.       «Слёзы — это слабость, а твою слабость не должны видеть другие люди».       Когда входная дверь захлопнулась, Юнги взобрался к Тахакинаки на кровать и лёг на идеально гладкое покрывало. «Оставлю тебя дома с условием, что заправишь свою постель и не разгромишь мне квартиру». Учительница смотрела тем взглядом самурая, который готов в любой момент применить катану вследствие непослушания. Юнги пообещал навести порядок, но как только остался один, почувствовал небывалую усталость, которая буквально свалила его с ног. Он разворошил всю постель и юркнул под одеяло. Подушка пахла волосами Тахакинаки. Юнги уткнулся лицом в наволочку, с упоением вдыхая аромат никотина. Видимо, Тахакинаки курила настолько много, что уже состояла из этого запаха.       Мальчик не заметил, в какой момент провалился в сон. Его разбудил стук в дверь. Мать хоть и запрещала открывать незнакомцам, Юнги, привыкший идти наперекор требованиям, не раздумывая распахнул дверь. За порогом стояли уже знакомые ему полицейские и парочка, похожая на попугаев. Одинаковые зелёные твидовые костюмчики придавали им особенной схожести.       — Тахакинаки Каввэ дома?       От внимания Юнги не ускользнуло, с какой придирчивостью попугаевидные мужчина с женщиной изучали квартиру, пока чайник закипал на плите.       — Зачем вы приехали? Нашёлся убийца моей мамы? — обратился Юнги к полицейским. Те хотя бы выглядели приветливо.       — Пока… нет.       — А скажите, могу я ещё пожить у учителя Каввэ? Вы ведь приехали не для того, чтобы забрать меня в детский дом?       Полицейские дружно переглянулись, а затем бросили нервные взгляды на Попугаев.       — Всё верно, — скрипучий голос прорезался из клюва женщины. Она поправила на крючковатом носу очки в красной оправе, которые придавали ей ещё более нелепый вид вкупе с торчащими во все стороны волосами, и сложила тонкие напомаженные губы трубочкой. — Я — миссис Йонг-Мусе, а это мой брат, — Попугая удостоили только небрежным кивком, — мы представители детского дома имени святого Иоанна Ли. Ты едешь с нами.       — Но учителя Каввэ нет дома, как вы можете забрать меня без её ведома?       — Очень просто: мы поставим её в известность по телефону. Пожалуйста, собирай свои вещи, если они у тебя имеются, поскорее, мы ужасно торопимся.       Пока Попугаи со страшным хлюпаньем пили чай, Юнги отвёл в сторону одного из полицейских и спросил, может ли он повидаться с Тахакинаки на прощание.       — Это не в правилах нашего договора с этими людьми. Нам было велено доставить тебя из квартиры в детский дом, не заезжая в другие места.       — Да, конечно, я всё понимаю.       Когда несчастные пожитки были упакованы в коробку, а ключи — отданы соседке, Юнги усадили в полицейскую машину между Попугаями.       — Святой Иоанн проповедовал католичество, а я атеист, — Юнги устремил испытывающий взгляд на миссис Йонг-Мусе.       — Это не имеет значения, — процедила та сквозь зубы и выдавила снисходительную улыбку.       Брат её беспокойно дёрнул галстук.       — Но… Сусиа, господь запретил атеистам переступать порог святилища… я… я хотел…       Под уничтожающим взглядом Сусиа мистер Йонг-Мусе весь сжался и с большей силой затеребил галстук.       — Закрой свой рот, ты не имеешь права говорить от имени господа! Он изменил решение и позволил принять этого мальчика, — затем она понизила голос до шёпота, — у нас и так детей не хватает.       Снова воцарилось молчание. От тётки так сильно разило приторно-сладкими духами, что Юнги в скором времени начало тошнить. Под ворчание Попугайки машину пришлось остановить.       — Ну что за мальчишка! Ещё не успел заселиться, а уже доставляет нам хлопоты, — Сусиа трепала край блузки, спасаясь от жары, а брат её неподвижно сидел рядом и лишь поддакивал. От сестры его отличали только полные печали глаза, как у бездомной собаки, в остальном они были идентичны вплоть до причёски в виде гнезда и очков в красной оправе.       Пока Попугаи были заняты разговорами с полицейскими, Юнги потихоньку улизнул. Он примерно ориентировался в районе, в котором они находились, и знал, как оттуда добраться до школы. Уже на автобусной остановке он заметил в потоке машин проблесковые маячки полицейской машины. Сердце его пропустило удар, и мальчик, нагло расталкивая других пассажиров локтями, шустро забрался в салон и уселся около пожилой дамы с цветами в огромных горшках на коленях. Когда полицейская машина просвистела мимо, Юнги выдохнул с облегчением, но тут автобус тронулся, и как из-под земли выросла новая проблема в лице контролёра. Чем ближе она подходила, тем сильнее билось сердце мальчика, но не успел он и рта раскрыть, когда та остановилась возле их кресел, как старушка сунула Юнги свои горшки со словами «подержи-ка, милый», а сама полезла за кошельком. Удивительно, но контролёр, приняв Юнги за внука этой женщины, не спросила с него денег и продолжила двигаться вглубь салона. От радости Юнги готов был держать горшки до самого конца поездки. К счастью, бабушка выходила на той же остановке, что и он, так что Юнги галантно предложил свою помощь и донёс цветы до скамейки.       — Спасибо тебе, мальчик.       — Это вам спасибо, — Юнги махнул старушке рукой и продолжил свой путь.       Солнышко приятно припекало, и мальчик был полон решимости. Больше ничего не могло ему помешать. Так Юнги думалось до того момента, пока он не увидел полицейскую машину у ворот школы. Второе, что он заметил почти сразу, — это свирепый взгляд Попугайки, которая наполовину вывалилась из окна и пристально всматривалась в лицо каждого мальчика, проходившего сквозь ворота. Юнги развернулся и со всех ног бросился в другую сторону, огибая периметр школы. Через пару минут он оказался в том месте, где располагалась спортивная площадка. Забор был высоким, особенно для девятилетнего мальчика, но если брать в расчёт силу, движимую этим самым девятилетним мальчиком, то этот забор вообще не был препятствием. Юнги, хоть и с трудом, но перелез на другую сторону. Теперь дело оставалось за малым: нужно было только каким-то образом проскользнуть мимо сторожа. Но, видимо, сам день благоволил к Юнги, потому что в окне туалета на первом этаже он заметил мальчишек из своего класса. Те открыли окно и помогли Юнги забраться внутрь.       — Что это с тобой?       — Некогда объяснять, где учитель Каввэ?       Тахакинаки, погружённая в себя, сгорбилась за столом и глядела в одну точку, пока дети с криками носились по классу. Обычно она не допускала подобного поведения, но именно сегодня она будто была не в своей тарелке. Что-то волновало её душу и не давало настроиться на привычную волну. Из транса её вывел голос, вдруг прорезавшийся как через толщу воды. Тахакинаки вздрогнула и уставилась невидящим взглядом на Юнги.       — Учитель Каввэ, — сказал он и тут же завыл. Крупные слёзы потекли по его щекам, оставляя за собой серые дорожки. Всё лицо мальчика, одежда и руки были в пыли.       — Юнги…       Звонок прозвенел десять минут назад, но Тахакинаки не спешила возвращаться в класс. Они с Юнги стояли перед зеркалом в туалете и пристально смотрели друг на друга сквозь отражение. Лицо мальчика было красным от того, с какой тщательностью учительница его тёрла.       — Я жду объяснений, — Тахакинаки попыталась придать своему голосу строгости, но вышло лишь с лёгким налётом возмущения.       Юнги замялся и на секунду отвёл взгляд, но лишь на секунду! Затем он взял себя в руки и с крайней степенью серьёзности поглядел на учительницу.       — Я сбежал от Попугаев из католической церкви. Они вместе с полицейскими приехали забрать меня в детский дом.       Чего-то такого Тахакинаки и ожидала, потому лишь прикрыла глаза и тяжело вздохнула.       — И на что ты рассчитывал, затевая этот побег?       Юнги повернулся к женщине лицом.       — Я не хочу в детский дом, — твёрдо заявил он, чеканя каждое слово, — я хочу, чтобы вы усыновили меня.       Тахакинаки беспомощно взмахнула руками, не находя слов. Тут дверь распахнулась, и в проёме показалась прилизанная головка учительницы литературы. Юнги машинально спрятался за спину Тахакинаки.       — У тебя в кабинете такой гвалт стоит, — сказала учитель Ягхан, а затем перевела взгляд на Юнги. — Вы что тут делаете?       — Нет у меня в кабинете гвалта, — грубо отрезала Тахакинаки, — мои дети всегда сидят, как мышки, и это знают все в школе.       — Идёт урок, а учителя нет в кабинете. Это против правил! Если с детьми что-нибудь случится, кто будет за это отвечать?       Тахакинаки метнула в собеседницу уничтожающий взгляд.       — Пошла вон! — рявкнула она.       Ягхан потеряла дар речи. Она могла только открывать и закрывать рот, беспомощно глотая воздух. Наконец взяв себя в руки, она с обиженным видом исчезла в дверном проёме и с грохотом захлопнула дверь. Возмущённый шелест всех многочисленных юбок её длинного платья был слышен ещё в течение нескольких минут.       — Это же жена директора, — только и смог обескураженно пробормотать Юнги.       Тахакинаки ничего не ответила. Она сняла очки и устало потёрла глаза.       — Где эти твои Попугаи из католической церкви?       Не успел Юнги ответить, как дверь снова открылась, но на сей раз в проёме показалась голова директора. Из-за его плеча с победоносным видом выглядывала учитель Ягхан.       — Каввэ, тебя спрашивают какие-то люди вместе с полицией. Я надеюсь, у тебя есть достойное этому объяснение.       Представители детского дома имени святого Иоанна Ли тоже показались Тахакинаки похожими на попугаев. Это придало ей некоторой уверенности, и она крепко сжала руку Юнги.       — Этот мальчик едет с нами, — еле сдерживая себя от визга, проговорила миссис Йонг-Мусе. Выглядела она крайне истерично, вся раскраснелась, и даже Юнги понимал, что одним побегом ему больше не отделаться.       — Я не давала согласия, — спокойно ответила Тахакинаки.       — Как это понимать? — накинулась на неё Попугайка.       — Так и понимать. Я собираюсь усыновить этого мальчика.       Юнги спрятал улыбку в кулаке. Тахакинаки сильная, она справится. Эти Попугаи ей нипочём!       Но миссис Йонг-Мусе растянулась в презрительной усмешке.       — Вы уверены, мисс Каввэ? У вас ведь нет мужа, который помогал бы с деньгами.       — Я справлюсь без мужа.       Улыбка Попугайки становилась всё шире и презрительнее.       — То есть вы хотите сказать, что сможете обеспечить мальчику необходимое лечение?       — Какое лечение? — тут же напряглась Тахакинаки.       — Ах, вы даже не знаете, что у Юнги врождённая патология? У него киста головного мозга, мисс Каввэ.       Юнги испуганно поглядел на учительницу, но та продолжала буравить Йонг-Мусе пристальным взглядом и не смотрела ни на кого другого. Юнги чувствовал, что весь его мир снова рушится.       — У вас маленькая зарплата, и живёте вы в однокомнатной квартире, где едва хватает места вам самой. Не смешите меня, мисс Каввэ, вам не осилить уход за ребёнком.       — К тому же, у вас больше нет работы, — влезла учитель Ягхан. Она как и прежде высовывалась из-за плеча директора, будто мелкая шавка из-за добермана. Правда, внешностью мистер Ягхан больше походил на Бладхаунда: такой же несчастный и морщинистый.       — Как нет? — одновременно уставились на неё Йонг-Мусе, Тахакинаки и директор.       — Вы только что её уволили! — женщина посмотрела на директора таким взглядом, мол, муж ты мне или нет? Немедленно встань на мою сторону!       — Да-да, — поспешно закудахтал мистер Ягхан и бросил на Тахакинаки извиняющийся взгляд, — я её уволил… из-за некоторых обстоятельств.       — Но…       — Да что вы говорите! — тут же перебила Тахакинаки Попугайка и злорадно всплеснула руками. — Как всё отлично сложилось, мисс Каввэ! Поздравляю, больше Юнги не ваша забота, вы свободны! Спасибо, что подставили своё плечо в трудное для мальчика время, мы обязательно помолимся за ваше здоровье.       На истерику Юнги вышла посмотреть вся школа, но ему было всё равно. Он до последнего брыкался и вопил, пока полицейские заталкивали его в машину. Поле его зрения сузилось до ссутулившегося тельца Тахакинаки, которую всё стремительнее перекрывали другие люди. Она была, как мояк, для Юнги, и он цеплялся за неё из последних сил, барахтаяясь в огромном море. Но скоро и этот мояк погас.       В машине Юнги сидел тише воды, погружённый в собственные мысли. Он понял, что перестал злиться на учительницу, и теперь просто благодарил судьбу за шанс хоть ненадолго почувствовать себя частью семьи, нужным кому-то другому, когда Тахакинаки обнимала его, заучивала слова считалочки про негритят. Тахакинаки тоже была одинока, и мальчик чувствовал, что эти дни, проведённые вместе с ним, она никогда не забудет. К моменту приезда в детский дом Юнги уже был другим человеком.       Миссис Йонг-Мусе с порога оставила Юнги одного и, громко стуча каблуками по паркету одновременно сообщая брату, как она устала, растворилась в полумраке длинного коридора. Юнги уселся сверху на коробку со своими вещами и уставился в пол, стараясь не замечать пристальных взглядов других детей. Вдруг перед ним выросла девочка с удивительно длинными светлыми волосами.       — Привет, я Лиса.