1000 и 1 оттенок

В квартире идеальная тишина, практически звоном стоящая в голове. По полу одиноко лежат пустые бутылки и пластмассовые стаканчики, а на столах липкое непонятно что. Чимин уже много раз приглашал этих людей, даже имён не зная, но такого кавардака не было никогда, хотя он, в принципе, не жалуется. Перешагивает через разбросанные вещи и зевает, покрепче обматывая своё дрожащее тело в тёплый мягкий плед. Всю ночь в квартире были открыты окна, чтобы аромат въедающегося во всё алкоголя выветрился и на замену ему пришёл холодок, мороз, — аромат приближающихся праздников. Проходя по коридору, Чимин улыбается лишь мысли о том, что совсем скоро они с Юнги закупятся мандаринами, будут объедаться ими под рождественские фильмы либо какую-нибудь детективную историю. Они с Мином любили долго спорить, кто же всё-таки окажется виновным во всех бедах, что случатся с персонажами. Спал он на диване вместе с Юнги и Намджуном, а оттого спина затекла адски. Всё тело ноет, словно его били или он сам решил попрыгать на стены с разгона. Смотрит на себя в зеркало: растрёпанные ярко-розовые волосы, съехавшие очки, которые на переносице жать начали, ведь заснул он в них, домашняя одежда и довольная улыбка. Прекрасное утро, если бы Паку было не так холодно. Остальных он не будил, — все довольно много пили на вечеринке, наконец расслабляясь и отдаваясь в руки прекрасных выходных в кругу друзей. У врачей практически не бывает выходных, — таких, чтобы расслабиться, — поэтому пухлые паковы губы всегда в улыбке лишь от лиц друзей. Тэхёна так точно нельзя из дому вытащить. Он с кухни идёт в их с Юнги комнату, дабы переодеться — одежда измята, а ещё, на домашних, мягких штанах расцвело какое-то сладкое пятно, наверняка какая-то газировка, которую на себя пролил Чимин, не заметив. Такое случалось гораздо чаще, чем можно себе представить. В руках у Пака прозрачный стакан, в котором бултыхается чистая вода, которая так нужна его организму. Всё внутри так и тянуло выпить, отрезвиться. Более того, он проснулся только ради этого. Осушает он стакан прямо перед дверью, вливая в себя всю жидкость сразу же, смакуя такую же холодную, как и воздух в квартире, воду на языке. Странно, что у воды нет вкуса, но если взять её из разных источников — привкус мгновенно изменится. — Голова болит… — тяжело и хрипло выдыхает в шею Пака подошедший следом Юнги. Он обнимает любимого за талию, прижимая к себе, и тычется носом в шею, вдыхая приятный аромат с лёгкой дымкой морозного алкоголя. — Почему ты так рано вскочил? — Я захотел воды, — шёпотом, боясь разбудить всех, отвечает Чимин и оборачивается лишь головой, потираясь щекой о покусанные губы. — Пойдём обратно, — маленьким котёнком, мятноволосый глаза не открывает, ещё балансируя на грани между сном и реальностью. Чимин улыбается и мягко шепчет, что ему нужно переодеться, обнимая одной рукой парня. Юнги нельзя давать так много алкоголя, Чимин это знает ещё с учебных лет, когда тот на любой студенческой тусовке напивался больше всех, веселил, кричал так, что горло срывал. Напивался так, что ничего не помнил. А Чимина всегда веселила эта искорка в глазах любимого, когда тот громче всех кричал, что никакой он не гей, а после целовал тепло в собственной комнате подальше от глаз запрещающих всё родителей. Чимина веселила, изводила и раздирала в молодости его любовь к року, но если розоволосый попросит мелодраму, тот будет ночь искать лучшую. Чимин умирал от умиления, когда со всеми Мин был груб, разбрасывался матом и орал, барабанные палочки на репетициях ломал, а с Чимином нервы от того, какой же шоколад тот любит больше. Чимин обожал Юнги, а Юнги обожал Чимина. — Мне нужно переодеться, — улыбается и едва слышно шепчет, а горячие руки тут же заползают под тонкую ткань растянутой футболки. — Не надо, пойдём поспим, — мурчит уже в спину, съехав подбородком по лопатке. А Чимин улыбается, мягко руку на запястье любимому кладёт, то ли прижимая ближе, то ли неохотно отстраняя. В любом случае узловатые пальцы аккуратно сжимают мягкую, бархатистую кожу, за которой Чимин глаз да глаз, а представителю «Клуба четырёхглазых» остаётся лишь выть от её нежности. В такие моменты он хочет приголубить эту булку к себе, никому и никогда не отдавать этого упёртого парня, которого, не будь у Юнги такой головной боли, потащил бы в их спальню, затолкал под кипу одеял и обнимал долго-долго, пока вновь не стемнеет, а Пак не выспится. — Юнги, — мягко зовёт парень уже совсем засыпающего любимого и тихо открывает дверь в комнату, оборачиваясь. Цепенеет. — Ёб твою мать… Юнги поднимает взгляд, выглядывая из-за плеча Чимина, и сильнее сжимает смуглые бока, прижимая любимого к себе. Одеяло светлым полотном оплетает смятые простыни и плетётся змеей вокруг ног и рук обнажённых тел. Тэхён мягко окольцовывает талию брюнета рукой, поджимая слабо к себе даже сквозь сон. Этот сон кажется таким спокойным, размеренным, без единого страха и кошмара, от которых Чонгук просыпался ещё несколько дней назад, вскрикивая каждый раз где-то глубоко внутри, оборачивался лихорадочно в поисках Тэхёна, который его предал, — в кошмаре, — и сразу же находил, мягко прижимающего к себе. Теперь же Чонгуку не нужно было видеть кошмары, чтобы просыпаться и видеть Кима рядом с собой. Он его ощущал где-то под сердцем, родное тепло и аромат вдыхал всю ночь, расслабляясь так, как никогда до этого. Это первое утро, которое он встречает не один. Чонгук уткнулся тёплым носом в грудную клетку, размеренно дыша из царства Морфея. У него улыбка едва видная растянулась, а ресницы слегка трепещут: он уже давно не спит и лишь наслаждается тем, что сейчас происходит, тая в руках ещё спящей любви. Чонгук не слышит ничего, кроме тиканья электронных часов. Не слышит ни тяжелого вздоха со стороны двери, ни ранее произнесённых за дверью слов. Чонгук не хочет ничего слышать, абстрагируется от всего, потопая в чувствах. Для него эта любовь — фиолетовая. Отец ему в детстве говорил, что «фиолетовый» — цвет невероятно чистый, смелый. Его не каждый осмеливается носить на себе, не каждый готов волосы окунуть в такую краску. Художник говорил, что фиолетовый — цвет настоящего. Его невозможно перекрыть, а смешивая он всегда оставит свой оттенок. Невозможно оставить его незамеченным. Как бы долго ты не обращал на него внимания, он будет ощущаться самыми сильными покалываниями в груди. Фиолетовый — цвет Тэхёна. Сквозь полудрёму Чонгук руку подносит к израненной когда-то груди и едва ощутимо ведёт кончиками пальцев по шрамам, царапает несильно отросшими ноготками и улыбается едва видно, даря каждому поцелуй-бабочки. Хочется всю любовь, что глубоко внутри, подарить Тэхёну. Всю, без остатка. Всю, до единой капли. — Нам нужно уходить, — шепчет едва слышно Юнги Чимину на ухо и тут же ловит взволнованный взгляд светло-голубых глаз. У Чонгука смольная челка на глаза спадает, пытаясь перекрыть внезапных «гостей», в чьей комнате они с Тэхёном уединились, но всё тщетно. На радужке вспыхивает буря из смущения, непонимания и лёгкого испуга. Они не закрыли с Тэхёном дверь? Видели голого, — Чонгук сразу же хватается за белое скомканное одеяло и тянет на себя, укрывая собственное тело и прикрывая тэхёново, — и открытого? У Гука на лицо пунец прилипает пятнами, щёки краснеют, а искусанные, подпухшие с ночи губы поджимаются. Им нельзя было этого видеть, но Чимин лишь мягко, скорее удовлетворённо улыбается и всё с таким же шоком в глазах закрывает дверь. Чёрт возьми, Чонгук переспал с Тэхёном. От этой мысли у Чона сердце вздрагивает, всё верх дном переворачивается, пальцы на ногах поджимаются и он не веря, оглядывается. Тэхён расслаблен, размеренно дышит, а Чонгук наклоняется ближе, целуя аккуратно в лоб. Перелазит через и тянется к кимовой футболке, улыбаясь непонятно чему и от чего. Его всего дрожью пробирает, мурашки стаями по спине бегут, а жар, ушедший несколько часов назад, возвращается с новой порцией. Он отказывается забывать эту ночь и самые нежные касания в своей жизни. Он отказывается забывать Тэхёна. Да и зачем? По пути к двери натаскивает на ноги штаны, прикусывая и так истерзанные губы, — Чонгук уверен, глянь он в зеркало, увидит спелую вишню. Нужно объясниться перед Чимином и Юнги, извиниться за вторжение в их комнату и что вообще это произошло на их кровати. С кухни веет ароматом кофе, от которого Чонгук смешно нос морщит, но заходит тихо, с улыбкой довольной и поджимает сразу губы, ловя три пары глаз на себе, прожигающие вниманием взгляды любопытные. Намджун улыбается, не сумев сдержаться, и кашляет мгновенно в кулак, отворачиваясь в окно, но, не рассчитав, ударяется лбом. — Ну аккуратней же, придурок, — возмущается Чимин, нахмурив свои густые тёмные брови. — Ещё окно своим лобешником разобьёшь. — Мог бы обо мне позаботиться, — бурчит недовольно Намджун, надувая губы, а после улыбается, получая в руки свою чашку ароматного напитка. — Но спасибо. Чонгук делает аккуратный шаг к столу — горло сушит, словно он не мягко стонал всю ночь, а кричал и срывал связки, не в силах испить хоть что-то уже на протяжении долгого времени, всё скручивает от желания утолить жажду. Дайте ему хоть что-то. Но не алкоголь. В сознании сразу же всплывают картинки, как Чонгук опрокидывает рюмку за рюмкой, получает восторжённый взгляд за предыдущим и ликует сам про себя. Потому что гордость берёт. Он ещё больше может, только дайте шанс показать себя. Такие уж они, творческие личности — им нужно показывать себя. Без этого птица умрёт, не взлетев. — Итак, Гукки, — ухмыляется Юнги, зарываясь пальцами в волосы, а у Чонгука рука с фильтром для воды в воздухе зависает, над чашкой. — Кажется, что-то случилось, да? Юнги и Чимин улыбаются довольно, переглядываясь между собой, внимательно смотрят на Чонгука. Секунда, и тот сразу улыбается стеснительно, прячется носом в собственном плече, зажимаясь весь под этими взглядами, что испивают его на месте. Провалиться хочет, в то же время мечтая всему миру рассказать о том, как прекрасен Тэхён, как красиво его тело и насколько эстетичны его шрамы, которые так полюбились Чонгуку за одну ночь. Чонгук любит всё, что имеет историю. Он никогда и никому не расскажет про эти колотые раны, но будет хранить под сердцем этот кадр с ночи, лелея мысль о том, что Тэхён с того момента стал сильнее. Получил ценный опыт. Из-за тихого смешка троица мгновенно собирается у стола, налетает будто и глядит в глаза Чонгуку, что их спрятать готов. За чёлкой укрывается, в собственных руках — у того лицо пылает, горит красным пламенем от одних воспоминаний. «Я тебя люблю», — звучало всю ночь в его голове эхом. Он потерялся среди этих пещер, подняв голову высоко к сталактитам, считал звёзды-родинки на лице Тэхёна, готовый умереть под этим эхо. От счастья, это был бы хэппи-энд. Не то, чтобы Чонгук чертовски сентиментальный, нет. Он никогда не ощущал столько любви и заботы от одного человека, никогда не сравнивал никого с Джином. Ему и не нужны были варианты, он ни на кого не смотрел. У него был он. С появлением Сокджина в жизни Гука перестали существовать другие парни. Красивые, успешные, богатые, бедные, — никого не было в поле зрения Чонгука. Он замуровал двери собственной квартиры и остался один на один с собственным страхом. Теперь он это понимает. Сокджин был мучением, их отношения — это нелюбовь. Невзаимная. Чонгук отдавал сто десять процентов себя, а Сокджин отрывал с горем пополам сорок, упиваясь девственным телом. Забрал всё первое и не вернул ничего взамен. А Чонгук и не просил. Сейчас он оглядывается себе за спину, словно хочет увидеть прошлое, но на деле видит лишь заспанного Тэхёна, утащившего с собой одеяло, повисшее на широких смуглых плечах. У него на рёбрах едва заметные полумесяцы от ногтей Гука, и пусть никто в помещении никогда бы о них не догадался, Чонгук в пол смотрит, на месте топчется, боится признаться самому себе, что это было чертовски приятно. Хотя кого уже бояться? Прошлые страхи убиты. Закопаны заживо, сгорели в самом ярком синем пламени. — Доброе утро, — у Тэхёна голос хрипит, он подходит к Чонгуку сзади, аккуратно переплетает пальцы, стараясь скрыть под тканью прикрывающего торс одеяла. Однако Чимину с его ракурса всё видно. — Вы чего такие взвинченные? — Да так, — ухмыляется Юнги, пряча собственные недо-оскал в кружке кофе. — Просто болтаем. Хорошо спалось? — Очень, — кивает Тэхён, перебирая своим большим пальцем костяшки на холодной руке Чонгука. — Нет, с вами всё в порядке? Вы какие-то нервные. — Нет-нет, Тэ-Тэ, — мотает уверенно головой Минни, поджимая губы и сканируя довольным взглядом красного, словно помидор, Чонгука, что тщетно скрывается за чёлкой. Чимину всё видно. — Просто обсуждали вечеринку.

***

Это утро кажется Сокджину холоднее, чем все до этого идущие. Это утро кажется Сокджину пустее, мрачнее, грязнее, чем все предыдущие. Это утро кажется Сокджину отвратным. Он редко затягивается, но сейчас сизый дым, выпускаемый в потолок, кажется ему спасением. Чем-то до боли приятным, разъедающим легкие и сознание, позволяющее забыться в пространстве. Он присасывается к фильтру сухими губами вновь и вновь, поджав к себе одну ногу, развалившись на полу и опираясь спиной о мягкую измятую кровать. Дверь была открыта, и ему ничего не составило просто войти сюда. — Хотя бы этой шерстяной дряни нет, — хмыкает и морщится, отчего-то горечь на языке усилилась. По полу разбросаны нежные лепестки светлых лилий, а изломанные стебли валяются в урне. Этот аромат не сравнится ни с чем. Аромат, пропитавший здесь всё, Сокджин готов в нём захлебнуться. Давится самым отвратительным ядом, приносящим медленную смерть. Его оплетают по рукам и ногам жгучие плющи обиды, разочарования. Разочарования в ком? В себе или Чонгуке? Разочароваться в маленьком огоньке, который он топил на протяжении нескольких лет, лишь говоря, что подкидывает дров? Разочароваться в том, кто без промедлений отдавал тело, душу? Разочароваться в своём спасении? У Сокджина внутренние демоны давно ожили, встали с колен и проросли через кожу, вплетаясь в разум корнями. Они не отпустят его просто так из своих когтей, не позволят просто так вдохнуть воздух, пока на дне не окажутся все, кто были ему дороги. Хотя чего уже стыдиться, он почти затащил его на дно, сам давным-давно обитая там. Самым страшным монстром для Чонгука оказался он, Сокджин. Тот, кто готов был провести его в самый ослепительный свет, подарить миру его картины. Осыпать золотом и шелестящими под пальцами купюрами, его картины стали бы ценными. Ценнее вдвойне из-за его болезни. У Сокджина на губах усмешка: Чонгук не заслуживает счастья, не прикладывая к нему усилий. Да, это виноват во всём Чонгук. Он ничего не сделал в их отношениях, пока Сокджин рвал и метал, пока упивался собственной болью и усмехался лишь когда стоял напротив него. Он тушит окурок об пол, на котором расплескалась алая краска. Он понятия не имеет, что здесь произошло и почему один холст порван. Его это больше и не волнует. Он хочет забыть Чонгука. Хочет забыть его улыбку, нежную и милую; хочет забыть тёплые объятия и прекрасный голос по ночам. Хочет забыть, как Гук всегда готовил для него, стараясь выучить новые рецепты, дабы Джин не остался голодным. Хочет забыть его пунктуальность. Хочет забыть их. Ведь никаких «их» не существовало. Существовали лишь грубые пальцы на нежном теле, картины в галерее, сигареты в кармане и победная ухмылка на губах. Существуют теперь и рассыпанные по полу, измятые лепестки цветов. Он ненавидит эти цветы, но Чонгук всегда радовался, словно ребёнок, получая их. По щекам слёзы начали течь. Чёрт возьми, он ненавидит всё в этой квартире. Аромат жасмина ему под кожу вгрызался, словно змея, яд которой парень в душе отмывал. Тёплые поцелуи заставляли морщиться, зарываясь носом в смольную макушку. Джин достаёт следующую сигарету. Ему хочется, чтобы здесь всё пропахло им, а не тем парнем из кафе. Здесь пахнет уютом, любящими поцелуями и крепкими объятиями, Джин же хочет, чтобы здесь воздух стал спёртым из-за сигаретного дыма. Чтобы войдя, невозможно было не почувствовать чужого присутствия. Потеряв любовь однажды, Джин никогда её не вернёт. Он вспоминает, как его родители пили, как не любили друг друга. Вспоминает собственных друзей со школы, которые ненавидели людей нетрадиционной ориентации и игрались с чувствами собственных девушек, которых должны были оберегать, словно стены. Пили и курили, когда у тех была непереносимость. Они не ценили любовь, а Джин верил, что в мире её не ценит никто, пока не влюбился в парня. У Джина не было примера искренней любви, и искренней вещи, чем нелюбовь, для Чонгука он не нашел.

***

— Почему ты кофе не покупаешь? — Намджун отпивает немного из собственной чашки, улыбаясь еле видно. — Экономлю, — пожимает плечами шатен, улыбаясь едва видно. — Скоро Новый Год. — Подарки? — Квартира, — тихо смеётся Тэхён, глянув на друга. — Я ещё за неё не заплатил. Воскресенье — для всех день отдыха, но не для Тэхёна и Намджуна — радует морозом и мягким солнцем, слепящим не хуже Тэхёна. Намджун улыбается лишь от одной мысли, как часто теперь Ким смеётся, радуется и не зажимается в собственном халате. Обычный день, но такой наполненный каким-то беззвучным счастьем, которое даже на пальцах едва можно ощутить. Джун смотрит на собственного коллегу, а тот едва не каждую секунду улыбается. Ну что за ребёнок. — Раз у вас всё хорошо с Гуком, — на слова Тэхён сразу же поворачивается к другу. — Может, вы съедетесь? Тэхён смотрит долго, как будто раздумывает над чем-то, но на самом деле ответ и так очевиден, да и он знал это с самого начала. Где-то в душе таилось предложение ещё с того зимнего утра, когда он обнимал Чонгука со спины на кухне друзей и ловил искрящиеся взгляды в их сторону. Ни о какой вечеринке они не говорили, это он знает точно, но Чонгука хотелось так сильно уберечь от всех расспросов, что шатен просто смирился с открытой неправдой, наслаждаясь тёплым телом в собственных руках. Ничего не отвечая, шатен выуживает из кармана телефон, набирая краткое сообщение Чонгуку и улыбается, пряча глаза за чёлкой. Всё же, он до сих пор отойти не может, хотя сдерживается как может, старается не смеяться, словно сумасшедший, на вскрытиях и работать так, как и раньше. Жить, как раньше. Однако все мысли забиваются его «Я тебя люблю» и самыми прекрасными глазами в мире. — Прекрати уже, — смеётся смято Намджун, наблюдая за другом. — У тебя сейчас лампочка перегорит. — Что? — Тэхён поднимает голову, отправляя сообщения, а Намджун не удерживается посмотреть на экран откинутого на стол телефона. — С эмоджи, ты серьёзно? — изгибает тот бровь, не собираясь останавливать свои издевательства. — Так делают маленькие дети, ты, что, влюблённый подросток? — Да, ты прав, — кусая губу, Тэхён сразу же берёт телефон обратно в руки. — Как-то по-тинейджерски. О боже, он прочитал! Намджун смеётся искренне, наблюдая за своим другом. В этих глазах он видит настоящий испуг, самую яркую в мире любовь и преданность Чонгуку. Он хочет казаться для него сильным, словно стена, хочет уберечь от всего, не подпускать монстров. А Намджуну смешно с этого. Без единой злобы он наблюдает, как взгляд ореховых глаз мечется то к дисплею, то на него и искренне радуется, что у друга появился стимул радоваться в этой жизни. Все те прошлые собрания друзей в кафе никогда не доставляли Тэхёну столько удовольствия и жизненных сил, как этот парень. Чон Чонгук действительно феномен, которого должен увидеть мир.

***

Чонгук улыбается, перечитывая сообщение снова и снова, стоя посреди своей квартиры с мокрой тряпкой и рядом стоящим ведром, в которое он наступает сразу же, как только откидывает телефон и громко воет, поджимая губы. Он только переоделся. Тяжело вздыхая, Чонгук оглядывает убранную квартиру: краска въелась пятнами в стены и наволочки, которые Гук уже выбросил. Придя домой, аромат сигарет и разбросанные цветы приняли его в свои объятия, из которых Чонгук вырывался открытым окном и тремя огромными мусорными пакетами, в которые трупы, как ему кажется, прятать можно. Он оглядывает всё ещё раз и глубоко вздыхает, опуская в расслаблении плечи. Он хочет покинуть это место. Хочет уйти отсюда и забыть всё плохое, что здесь было. Когда-то Чонгук считал эту квартиру собственным убежищем, где его не достанет Сокджин, — пусть раньше Чонгук видел в нём любовь, — где не достанут сумасшедшие люди, которые в нём видели инвалида. Чонгук устал вспоминать по ночам слёзы над картинами. Они были прекрасны, шедеврами стали абсолютно все, но не было в этих картинах и капли настоящего Чонгука. Он боялся ошибиться, боялся, что Сокджин на него накричит, оттого работы словно напечатаны. Сделаны искусственным интеллектом, который линии выводит так чётко, что приблизив, можно увидеть множество пикселей. Чонгук чуть сам не стал искусственным интеллектом, подгибающимся под других. Несколько мешков мусора стоят у двери. Там разорванный холст отдельным мешком, кисти, краски, палитры и много испачканной одежды. Чонгук даже улыбается, как-то позабыв, что такое «уходить». Всё это время он смиренно ждал настоящих приказов со стороны Сокджина: приди, нарисуй, поцелуй, но ни разу не ушёл. От страха ли? Наверное. Именно он заставлял стоять на месте сложа руки, именно животный страх потери чего-то ценного заставлял придумывать глупые отговорки человеку, который делает больно. «Это просто период», — длиною в жизнь, уже сейчас добавит Чонгук. «Скоро всё наладится», — нет, отвечает брюнет. Люди не меняются, если у них нет на то причин. Чонгук не был причиной изменений Джина, этим всё сказано. Не было чего-то важного в лице парня для Сокджина, чтобы тот отмахнул от себя всё плохое, чем заражал его целые пять лет. Пять лет — это много. Но они пронеслись так, словно один день. Чонгук потерялся во времени, но выступив за черту этих невероятных американских горок, осознал, что ощущает сейчас день слишком чётко и ясно. Знает ведь, что, придя к Тэхёну, расплачется, а тот причину спрашивать не будет — лишь прижмёт к груди и не отступит ни на шаг. Это то, чего так не хватало Чонгуку. Это то, что сводило его с ума в самых прекрасных снах. Только вот тогда не знал он никакого Ким Тэхёна, а видел лишь искаженное лицо любимого человека. Верил, что, проснувшись, тот будет рядом, — обнимать и греть, — а на деле рядом была лишь старая кошка Поппи. Оглядываясь назад, Чонгук уверяет себя, что не станет грустить по ней. Просто потому, что она отдала всё своё тепло ему, не оставила одного в этом страшном мире, хотя сама была не сильнее его. Она станет для него кусочком жизни, в то время как Чонгук для неё стал всей жизнью. Собирая рюкзак, Чонгук мягко улыбается, сдерживая подступившие на глаза слёзы. Сразу вспоминаются слова персонажа из мультфильма, который Чонгук, одинокими ночами, пересматривал. «Отвези её на луну вместо меня, хорошо?», — пролетает в голове. Поппи впервые так ластилась в руки кому-то, кроме Чонгука. Поппи впервые признала другого человека, который может быть рядом с ним. Поппи доверила Чонгука Тэхёну. Брюнет глубоко вздыхает и прыскается любимым парфюмом, улыбаясь широко и оглядываясь. Сейчас не время грустить — у него начинается новая жизнь. Началась уже давно, ещё в той галерее, в которую они с Сокджином пошли, теперь же он хватается за белую полосу, наступившую в его жизни. Вытащив из кармана куртки наушники, Чонгук улыбается шире и включает песню, которую они с Тэхёном слушали по дороге к его старому дому. По дороге к звездопаду. Покачивает головой и улыбается, закидывая мусорные пакеты в стоящие на улице урны, а в голове один ответ на фразу, которая повторяется в тексте: «Я больше не один», — и Чонгук глаза к небу подводит, купаясь в солнечных лучиках. Сейчас у него нет таймера, по которому он должен прийти к Сокджину домой, нет рамок, в которые он должен влезать, как и его картины. Всё это сгорело дотла, выброшено в мусорный контейнер и навсегда забыто в далёком прошлом. Сейчас Чонгук впервые ощущает себя живым. Идёт, пританцовывая, и ловит взгляды прохожих, улыбающихся и подмигивающих. Дети указывают на него пальцами, но впервые Чонгук видит разницу между «Посмотри на него, он же дальтоник» и «Посмотри на него, он танцует!». Впервые Чонгук отличает серость от ясности. Впервые. Чонгук вздрагивает, едва не кричит, когда его хватают за плечи пухлые ладони Чимина, звонко смеющегося, но музыка в наушниках всё перекрывает. Пак не церемонится, сразу выдёргивает их из чоновых ушей и улыбается широко. — Ты куда? Давай я тебе помогу, — и сразу же выуживает один пакет из рук Чонгука. — Тяжёлый. Переезжаешь, что ли? — Да, — кивает Чонгук, расплываясь в мягкой улыбке. Чимин всегда будет сверкать ярче самого солнца. — К Тэхёну. — К Тэхёну? — густые брови ползут вверх. — А чего так резко? Позвонил бы, мы бы тебе все помогли. — Половина вещей у Тэхёна осталась, — мотает головой Чонгук, оставив наушники висеть на куртке, а сам двинулся вперёд. Чимин не отстаёт. — Поэтому всё в порядке. — Точно. На пухлых устах улыбка играет, а в стёклах очков солнце бликами отражается. Он вздёргивает яркую макушку кверху, ловит зайчиков лицом и хихикает непонятно чему. Чему-то своему. Чонгук пригвоздился к нему взглядом, не в состоянии даже столб обойти, цепляя его плечом. Но не отвлекается, даже звук не подаёт, наблюдая за Чимином. Не боится экспериментировать, рвётся к жизни вперёд, увиливая от смерти в виде слёз из родных глаз, находит к каждому подход. Чонгук даже завидует, но улыбается шире, когда Чимин с радостью смотрит на собственное кафе, виднеющееся вдалеке. — Как хорошо, что ты, мы с Юнги и Тэхёном живём практически рядом, — задорно говорит Чимин, а у самого голос ещё немного хрипит. Чонгук не отвечает, просто идёт следом за Чимином прямиком в «Тёплый-Ламповый», улавливая знакомый аромат кофе, витающий здесь практически круглосуточно. Подменяющий Пака обычно бариста тепло улыбается, отдавая заказ какому-то посетителю, а после переводит взгляд на вошедшего розоволосого, выдыхая облегченно — его смена благополучно закончилась и тот уже развязывает фартук, собираясь отойти от стойки. — Стоять, — улыбается змеёй Чимин. — Я ещё не работаю. У меня благополучно один выходной. — Но Вы сказали, что уже сегодня… — Тсс, — приказывает Чимин, улыбаясь широко. — У меня появились дела, извини. Буду только под вечер. Чимин оглядывается на стоящего рядом Чонгука и делает заказ: — Дай один ванильный латте и облепиховый чай, — и подмигивает, смотря в светло-голубые глаза друга. — Сейчас, Чимин-а, — обречённо выдыхает бариста и становится готовить. К квартире они идут, грея руки о тёплые пластиковые стаканы, общаясь обо всём, чём угодно, а Чонгук лишний раз не сдерживает себя от комплимента по поводу волос Чимина. Для каждого эта зима станет особенной.

***

Тэхён заходит домой тихо, глубоко вдыхая не привычную ему сырость и пустоту, а приятный аромат запекающегося мяса. В душе зарождается что-то тёплое, ранее не ощутимое. Тэхён никогда в своей жизни, кроме далёкого детства, не приходил домой, встречаемый тёплыми улыбками и объятиями, как сейчас. Чонгук мнётся у прохода в кухню, одетый в чёрную одежду и улыбается широко, снимая с себя пальто — никак не застирает и не переоденет на тёплую куртку. У него руки замёрзли, он их трёт друг об друга, дыханием пытается согреть, но ничего теплее в этом доме нет, чем пальцы Чонгука. Он берёт чужие ладони в свои и согревает, крепко сжав, улыбаясь и глядя в ореховые глаза. Безмолвно, им слова не нужны. — Я приготовил ужин, — тихо говорит Чонгук. — Так чего мы ждём? Никаких «Я знаю» и «Я не голоден» даже в голове не мелькает. Лишь приятные воспоминания об оставленном под ковриком дубликате, который Тэхён хранит уже долгие годы после инцидента, когда потерял ключи от квартиры. Обязательно нужно будет положить на место. Он быстро моет руки тёплой водой в ванной и улыбается, когда слышит копошения на кухне. Ему нужно поторопиться, иначе еда остынет. И он не позволяет Чонгуку ждать, сразу заходит в облачённую во мрак кухню, улыбаясь широко. — Я нашёл эти свечи в комнате, — а Чонгук губы кусает, пытаясь не улыбаться. — С жасмином. Конечно, с жасмином. Он купил их практически сразу, как узнал, что их любит Чонгук. Это походит на зависимость. Когда Тэхён сидел один в мрачной квартире, об уюте ему напоминали лишь свечи с этим ароматом. Они приносили какие-то приятные воспоминания о том вечере, когда он ужинал не один. Они приносят что-то ценное в давно закрытую душу. Теперь же от неё ключик есть лишь у одного человека. — С жасмином, — утвердительно кивает Тэхён, присаживаясь напротив Чонгука. Еда вкуснее, чем когда-либо. Напитки теплее, чем когда-либо. Чонгук роднее, чем когда-либо. Сидя в гостиной, на диване и наблюдая за тем, как Чонгук рисует на обычном листе своими красками и уцелевшей кистью, Тэхён обещает себе купить мольберт. Но даже так Чонгук улыбается, сделав самодельную подставку из спинки какого-то кресла. Всё время, пока шатен наблюдал за парнем, не мог разглядеть, что же тот всё-таки рисует, и, не выдержав, аккуратно подходит. — Почему ты нарисовал сердце именно такого цвета? — Настоящего цвета его видите лишь вы, патологоанатомы. Я же цветов не вижу, приходится додумывать. — И что ты додумал? — Оно фиолетовое, — не задумываясь, отвечает Чонгук, а Тэхён улыбается. — Оно правда фиолетовое, — спустя десять секунд кивает парень, приобнимая художника и разглядывая зелёное сердце на бумаге. Он повесит этот рисунок на самое видное место в доме, по-другому никак. — Чимину так идёт розовый цвет, — внезапно начинает Чонгук, кутаясь в родные руки. — Да, обновил, — улыбается Тэхён, прикрывая глаза и кладя голову на плечо Чонгука. — Я хочу покраситься, — решительно говорит Чонгук и откладывает инвентарь на стол, поворачиваясь к Тэхёну, едва не утыкаясь носом в его нос. — Пойдём в магазин за краской. А Тэхён сказать против ничего не имеет права, лишь утвердительно кивает и тут же идёт на выход, так и не переодевшись после работы, за что корит себя. В квартире всё сверкает и блестит, словно Гук за уборкой провёл весь день, и Ким хочет сразу сказать, что Чонгук не должен этого делать, не обязан устраиваться здесь домохозяйкой, от него этого никто не требует, но тут же осекается, прекрасно понимая, что в этих аквамариновых глазах проскочит горечь. Он принимает всё близко к сердцу, а сознание перекручивает сказанные слова верх дном. Новая порция снега медленно летит с неба, а счастливые дети вновь выползают вместе со своими родителями прогуляться по парку, поиграть в снежки. Чонгук ходит между полок медленно, разглядывая краски и присаживаясь на корточки. У него душа к чему-то лежит, пусть и цвет он не различает. — Тэхён, — тихо зовёт засевшего в ряду писательских приборов парня. — Выбери краску моего цвета глаз. Тэхён присаживается рядом и долго смотрит на Чонгука, улыбаясь едва видно. Этот малыш до сих пор верит в то, что весь мир — радужная солянка, а глаза у всех янтарные, фиолетовые и зелёные, хотя большая часть людей — кареглазые. Но Чонгук отличается. От всех в этом мире. И Тэхён сразу же берёт краску синего цвета, перекатывая её из рук в руки, когда идёт с рядом счастливым Чонгуком домой. — Слушай, — вновь зовёт брюнет, глянув на своего парня. — А у тебя есть мечта? Тэхён хмурится, думает недолго, а после безразлично пожимает плечами. Она была давным-давно, в юности, а сейчас ей не место в оледеневшей, покрытой коркой душе. — Я хотел стать писателем, — улыбается Ким, глянув на парня и сжав его пальцы сильнее в своей ладони. — А что? Чонгук скромно мотает головой, поглядывая на лицо Тэхёна, заостряя внимание на красивой родинке на кончике носа. Её он будет целовать первой по утрам. Брюнет вздёргивает голову вверх и ловит собственным носом снежинки. — Кстати, — начал издалека он. — Мм? — Я ненавижу кофе. Тэхён замер, глянув непонимающе на парня. — Ненавидишь? — переспрашивает, вдруг послышалось, и там вместо «кофе» — «Сокджин» — Ага, — кивает, улыбаясь во все тридцать два. — Терпеть не могу латте. — Тогда зачем ты… — Просто мне показалось, что это судьба. Я в гороскопе прочитал.

***

Чонгук заходит в квартиру, шелестя пакетами с едой, и смотрит на настенные часы: три дня. Ещё много времени, он успеет даже порисовать, поэтому улыбается, занося продукты сразу же на кухню и раскладывая их по полкам в холодильнике. Он улыбается широко, ещё ощущая на языке приятный вкус облепихового чая — Чимин постарался. Глубоко вдыхает жасминов аромат, когда идёт по коридору и тихо заходит в комнату, улыбаясь шире, когда видит широкие плечи шатена. — Ты сегодня рано, — Чонгук чешет голову, глубоко вдыхая. — Чимин, кстати, сказал, что мне идёт. Ты очень хорошо волосы прокрасил. Чонгук смотрит на молчащего и стоящего к нему спиной Тэхёна, делая аккуратный шаг к нему. — Тэхён? Всё хорошо? — моргает Чонгук, протягивая руку к широкому плечу, но внезапно замирает. Перед ним не Тэхён. — Я его брат. Ким Джихён.