1000 и 1 оттенок

Холодный воздух неаккуратными касаниями пробирается под одежду, заставляя мурашки по спине бегать от минуты к минуте. Всё вокруг становится чем-то неосязаемым, кроме одной единственной уцелевшей в порыве всплеска чонгуковых эмоций, чашки с наполовину остывшим кофе, в который Тэхён добавил около четырёх ложек сахара. Он травит себя, заставляя молчать и не позволять внутреннему демону, внутреннему раздражению от собственной головной боли вырваться из глубины наружу. Желудок скручивает от терпкости, — три ложки кофе и четыре сахара, Тэхён готов подавиться от горечи, но упрямо сидит. Он наблюдает издалека, давая брюнету больше пространства, позволяя побыть «наедине» с самим собой, но не оставляет, ни в коем случае. Знает, как никто другой, что, если отвернётся, — крылья снова обломаются. Эту квартиру-студию наполнило что-то, залило доверху, топя материалы, одежду и воздух, забирая кислород, в сознании потери. Свечи, подожжённые Чонгуком, не разносили вокруг аромат приятного лёгкого жасмина, а на пальцах не покалывало чувство уюта, которое ты собираешь бережно, словно срываешь цветы, и мысленно извиняешься непонятно перед кем. Здесь больше нет чего-то особенного. Всё утратило смысл не только для Тэхёна. Эта квартира, честно признаться, никогда и не была для шатена чем-то значимым. Лишь её обитатели. Он старается не шуметь, наблюдая за сгорбившейся на полу фигурой, — Чонгук так сидит уже пятнадцать минут, и Тэхёну страшно, что того вновь захлестнёт волной рыданий, истерии и невроза. Он попросил выходной, едва вымолив, говоря о каких-то несуществующих болезнях, кашляя так наигранно, что даже сам едва поверил себе, — сюда бы Чимина и Юнги, болеющих на пару. Длинным, узловатым пальцам всё не за что было схватиться, и Ким достаёт телефон, сглатывая от десятка пропущенных звонков. Он старается делать всё как можно тише: перекатывает между широкими огрубевшими ладонями смартфон, а второй рукой неторопливо подносит чашку к устам, отпивая горько-приторную жижу. Практически такая же, как и в больничной столовой. Едва немного отличается не в лучшую сторону. У Тэхёна в глазах усталость — он их не смыкал, боялся, что Чонгук умрёт, последний раз взглянув на собственное животное, прошедшее с ним всё жестокое детство. Тэхён понимает Гука — быть одному, — «особенным», — в таком обществе нельзя, тебя заклюют, словно вороны, и вырвут и так обделённые глаза. От одного представления, как брюнета могли травить в юности за дефект, сердце пылало огнём ярости, руки в кулаки сжимались, а глаза плотно зажмуривались. На устах всё повторялось: «Нельзя, нельзя, нельзя». Не вспоминай плохое, живи прекрасным настоящим. Помоги Чонгуку здесь, а не жалей его прошлого. Он поднимает внимательный взгляд на спину Чона, поджимая губы: тот внимательно что-то вырисовывает маленьким разломанным надвое карандашом на смятой бумаге. Вся его студия сопровождалась одним словом — «хаос». Не только внешний, но и внутренний. Тэхён не пытался спрашивать, как он себя чувствует — ответ и так очевиден. Всё тело у младшего напряжено, а в глазах ни единой эмоции, которую бы смог прочесть врач. В стеклянных омутах рисунок отображается — прекрасные ветки миндаля. Тэхён запомнил их с картины Ван Гога. Намджун 14:46 «Вы в порядке?» Короткое сообщение пискнуло уведомлением, и Тэхён мгновенно его прочитал. В ушах звон стоит. Нет, про него спрашивать не надо. «Чонгук в порядке?» — вот, что вертится в голове. Тэхён смотрит с минуту на сообщение, а потом раза в два дольше на Чонгука. Нет, тот не в порядке. Явно не в порядке: бледные губы, усталость в глазах смела блеск с аквамаринов, руки, пусть и мелко, подрагивают. Тэхён не уверен, но в голове у Чонгука всё забито мыслями о Поппи, но он такой сильный. Тэхён хотел бы быть таким же. Чонгук и слова не говорит: ни утром, ни когда хоронил своего лучшего «друга», ни сейчас. Всё рисует, то в голове, то на листьях и боится в глаза любимые смотреть, опуская вечно взгляд. Он прячется в себе, а Тэхён лишь даёт ему время — подступит к нему сейчас и Чонгук развалится на мелкие части, так же сильно падая, как и ночью, да только не в объятия Тэхёна, а на землю — жёсткую и холодную. Тэхён сам себя не держит, хотя должен, как он удержит Чонгука? Тэхён тяжело выдыхает, отправляя смятое: «Я не знаю, что делать», — шатен читает это сообщение раза три, и всё время эта фраза звучит предательски плаксиво, отчаянно, болезненно. Но Тэхён всё равно отправляет, потому что по-другому не может. Просто потому, что сам не знает, куда закатил собственную храбрость и сосредоточенность в таких ситуациях: земля словно уходит из-под ног, заставляя висеть над бегущей куда-то рекой на одной руке. Свались он однажды — никогда не узнает, куда занесут воды. Он ждёт ответ долгие три мерцания надписи «Пишет…» и едва кружку на пол не бросает, потому что некуда ему девать собственное разочарование в себе. Забрав ужасное из ночи Чонгука, оберегая его сон, Тэхён ощущает себя спокойно, но бесы, бродившие в смольной голове, внезапно впились клыками в самое сердце, раздирая плоть и испивая кровь. Намджун 14:51 «Как он себя чувствует?»

Тэхён

14:52

«Он не отвечает, постоянно рисует и не смотрит в глаза. Я хочу ему помочь, кровью сердце обливается, но… Я просто не знаю, как».

Тэхён снова смотрит на Чонгука, что пристально глядит на собственный рисунок карандашом, так и зависнув с обломком грифеля, зажатым рукой в воздухе. Намджун 14:55 «Чаще всего именно творческие люди чувствуют себя разбито. Их крошит сильнее, чем кого-либо, и с этим ничего не поделаешь. Им просто нужно дать пространство, где они сделают из разбитого стекла очередной шедевр, понимаешь?» Светло-ореховые глаза словно примагнитило к сообщению коллеги. В душе словно всё переворачивается, а выть волком становится всё необходимей, потому что боль за любимого человека сильнее в разы, чем за себя. Ради Чонгука Тэхён умирает и день, и ночь; ради Чонгука Тэхён сам стеклом стать готов. Каждый раз, балансируя на тонком канате над пропастью болезненных воспоминаний и неудач, Тэхён тянет руку к Намджуну: тот протянет её в ответ и потянет на себя, забирая неудавшегося акробата с верёвки; даст совет и подскажет, куда идти дальше. Удивительно, как одной фразой можно осветить скрывшуюся во мраке дорогу. — Чонгук, — Тэхён шепчет, когда подходит к застывшему парню. От него пахнет чем-то непонятным, болезненно-знакомым. Чем-то, что преследует каждого, но в обычной, будничной жизни никогда не проявит себя. Потерявшись, люди находят себя в разговорах с друзьями, в прогулках по пляжам и тёплом чае в кафе. Потерявшись, люди находят себя в чужих крепких объятиях, и Тэхён лишь садится позади парня на колени, аккуратно оплетая плечи самым мягким плющом, боясь ранить, впиться своими колючими давними шипами, которыми раны поросли. Тэхён кладёт голову на плечо любимого едва уверенно, прикрывает глаза спокойно, когда до этого напряжённая спина вмиг расслабляется. Чонгук не забыл и забывать не станет о картине, которую увидел в «Тёплом-Ламповом», она всплывала кошмарами этой неспокойной ночью, продолжая проясняться в памяти вспышками до сих пор. Тэхён хочет извиниться, рассказать правду, но сам по себе знает, как тяжело порой бывает отказаться от собственных выдуманных убеждений. Как порой мозг играет жизнью, не позволяя солнцу проникнуть сквозь плотно задёрнутые тяжёлые шторы сознания, утопая во тьме. Ложка мёда всегда пропадает в дёгте, но Тэхён даст не ложку, не две. Он выльет из головы Чонгука плохое, скажет настоящее. Шатен хочет увидеть вновь ту кроличью улыбку, в которую влюбился в тот снежный день. Хочет увидеть, как румянец разливает собственное вино на чонгуковых щеках. Он это получит, он обязательно добьётся света, прорвётся через пучину тьмы. Вытянет Чонгука из переживаний, как это делали его друзья. Тэхён покажет Чонгуку ещё не один звездопад. — Я не ходил с Сокджином на свидание, — тихо шепчет куда-то в дрогнувшее плечо и прижимает маленькое тело к себе ближе, боясь отпустить хоть на секунду. В пальцах Чонгука бумага смялась. — Я видел, как важна тебе выставка, видел, как ты хотел, чтобы твоя картина была одной из тех, на которые смотрят люди в галереях. — Брюнет ёрзает, а к горлу вновь подкатывают рыдания. Голова нещадно болит от реальности, хочется забыться в одеялах и наволочках, проспать вечность и не очнуться больше. — Мы целый день искали его номер, даже обратились в полицию. Но достали всё же. Я хотел… — Тэхён… — впервые за утро Чонгук говорит хрипло, не как обычно. — Прости меня, — тихо сглатывает Тэхён, выдохнув куда-то в шею, вмиг напрягшуюся. — Тебе было больно, но мне не меньше. Всю ночь Тэхён думал. Думал о том, как его сердце разорвалось при одном виде слёз Чонгука. Его внутренности менялись местами по три раза за час, сознание мигало разными огнями, что в глазах рябило, а где-то к горлу подступала тошнота. Естество рвалось помочь не себе, далеко не себе. Старалось уберечь не моральное здоровье шатена, а обладателя прекрасных, аквамариновых глаз. Руки дрожали так сильно не из-за страха, а из-за отсутствия руки любимого. Тэхён влюбился в мальчика, загнанного обществом в клетку. Да вот только орлы — вольные птицы. Всё это время, расправляя чёрные, словно ночь, крылья с россыпью белых звёзд на них, перья осыпались, а боль от переломов отрезвляла. Мечта Чонгука почти погасла в его наивном взгляде. Тэхён нырнул в это всё не для того, чтобы поглядеть на редких, прекрасных птиц. Он пошёл ва-банк, чтобы спасти мечту того, кто не сломался под давлением социума, как сделал это Тэхён десять лет назад. Тэхён понял одну вещь, выжженную где-то под сердцем. Страдает Чонгук — страдает Тэхён. Шатен хочет, чтобы парень услышал его. Хочет, чтобы понял, что не одному ему было больно. Что не один он захлёбывался в слезах этой ночью, а объятия, дарёные Тэхёном, были такими крепкими не чтобы успокоить, а от страха потерять. От страха того, что с изломанными крыльями орёл не взлетит высоко в небо, показав свою красоту, а погрязнет во мраке, оставшись никем. Тэхён боялся, что Чонгук умрёт самой мучительной смертью из всех, которая могла только существовать. Какой умирал Тэхён. Смерть от бездействия, от нежелания бороться за что-то своё, к чему душа всю жизнь рвалась. Что родители растили прекрасным цветком, дожидаясь, когда же бутон раскроется, показывая миру настоящую красоту, играя самыми прекрасными ароматами. Да вот только это не розы, ваниль и мускус. Тэхён потерял аромат печатных страниц, чернил и библиотек ещё в далёком прошлом, забыв про собственное «хочу», идя на поводу у общества. «Сейчас писателями стать невозможно», — говорили учителя. «Ребёнок рассказ нормальный написать не в силах», — бросали в спину успешные. А Тэхён им поверил, забываясь в медицине, никогда ему не нравящейся, и сладком кофе, который напоминал ему о пятнадцатилетнем себе. Единственное напоминание о себе прошлом. Чонгук не такой. Он был связан по рукам и ногам с самых юных лет, терпя насмешки и издевательства, поддакивания «друзей» и неверие окружающих. Его единственной верой были родители. «Ты дальтоник, как ты можешь рисовать?» — тыкая пальцами, смеялись дети. «Эти цвета не сочетаются», — говорили любимые. «Ты не сможешь», — причитали взрослые. А Чонгук смог. Тэхён убеждается в этом, когда оглядывается вокруг: на сломанные кисти, разорванный холст и перепачканные алой краской стены. На смятый рисунок в дрожащих пальцах, которые поцеловать один за другим хочется. Но Тэхён не в праве, пока его не простят. Пока Чонгук не примет оправдания, пока не прижмётся ближе. Тэхён обнимает крепко, но боится, что сейчас его оттолкнут, не поверив. Он не готов будет с этим смириться, но доказывать не станет. Почему? Потому что он всегда так делал. Всегда уходил от собственной цели, не намереваясь за ней следовать, бежать следом, наступая на пятки. Хочется ударить себя за собственные мысли, но Тэхён такой человек. Он не станет кричать, перенимать на себя правду, доказывая собственную сторону. Ведь для него ситуация под одним углом, а у Чонгука — под другим. Профессор психологии однажды на лекциях поднял блокнот перед всей кафедрой, явно красный, и в голос сказал: «Он жёлтый». Никто ему не поверил, хором начали говорить: «Нет, он красный», пока профессор, мягко улыбаясь, не перевернул тетрадь другой стороной — жёлтой. Не доказывай собственную правоту, не посмотрев на ситуацию с разных сторон. — Я так испугался… — тихо шепчет Чонгук, зажмурившись и выпустив из пальцев листок измятый. — Я думал… думал, ты предал меня. Мне показалось, что ты играл на моих чувствах, пытаясь пробиться к Сокджину. Тэхён кутает Чонгука ближе к себе, жмурясь: невыносимо, невыносимо, невыносимо… Больно слушать такое, больно ощущать на себе чужое неведение, больно на пальцах перекатывать чонгукову печаль. — Мне было так страшно, чёрт… — голос у Чона дрогает, тот сворачивается в тёплых руках, сгибаясь напополам. — Так страшно было сидеть здесь одному, Поппи было так плохо… У Тэхёна на глаза слёзы наворачиваются. Боль Чонгука — его боль. Он не позволит ему чувствовать её одному. — Она так хрипела, и… — Чонгук замолкает, а Тэхён тихо, ласково шепчет, прижимая к себе. — Ей сейчас лучше, — тихо говорит Тэхён, зарываясь носом в мягкие смольные волосы. — Теперь ей намного лучше… Он снова слышит всхлип Чонгука, сердце вновь рвёт на части. Это не описать словами. Ты готов в огонь лезть за этим человеком, но знаешь на сто процентов, что даже ожоги не сравнятся с душевным. Это та тонкая грань, когда боль одна другую не заменяет. Когда всё в мире становится ещё бесцветней, чем было до этого. Чонгук морщится, скулит как подбитое животное, разворачивается и утыкается лбом в грудную клетку Тэхёна, щекой потираясь о мягкий кремовый свитер. На лице у Гука пятна растёкшейся краски, как на одежде и пальцах, но Тэхён сжимает ледяную ладонь своей, согревая. Трёт между пальцев мягкую кожу, не такую, как у него, и подносит к губам аккуратно, целуя нежно, забирая с этим поцелуем всё разочарование от реалий, которые приготовила им жизнь. Оставляет же вместо себя тёплое чувство защищённости, словно ты за каменной стеной, и Чонгук расслабляется, поджимая губы, и утирается лицом о мягкую ткань тэхёновой одежды, стирая надоевшие уже, порядком, слёзы. В голове рой из назойливых мыслей, но в этих руках всё замирает, позволяя выдохнуть в тишине. — Не оставляй меня, Тэхён, — тихо просит, молит Чонгук. — Никогда. Тэхён уверен, его «никогда» продлится вечность.

***

Юнги перебирает выцветшие розовые волосы с особой любовью, жалея, что не может ощутить их мягкость на пальцах, обтянутых чёрными перчатками. Во второй его руке покоится чёрная кисть, на которой лежит неплохая порция ярко-розовой краски. Юнги думает, что, не будь он офисным планктоном, — точно стал бы парикмахером, делал бы самые сложные и сумасшедшие окрашивания и никогда бы ни о чём не жалел. Все мысли на работе поглощены одной бумажной волокитой. С одной стороны, это хорошо — ни на что не отвлекаешься, а с другой — хочется послушать музыку, расслабиться, улыбнуться лишний раз и потешить себя американо. Юнги в зеркало маленькое смотрит, видя в нём улыбающегося любимого, так нетерпеливо ёрзающего. У него уже абсолютно здоровый вид, хотя на работу этот плюшка возвращаться не собирается. Ещё буквально полчаса назад Чимин пришёл с упаковкой ярко-розовой краски и сказал, что хочет обновить цвет и чтобы это сделал именно Юнги. А что остаётся делать Мину против такой силы как Пак Чимин? Абсолютно ничего. Он и не хочет. — Всё хорошо? — Юнги хорошо прокрашивает последнюю прядку, наблюдая за довольной улыбкой. — Да, — кивает Чимин, проводя кончиком языка по сочным губам цвета малины. Юнги улыбается широко: хорошо Чимину — хорошо и Юнги. Это странно, в паре практически никогда не бывает всё «идеально», но Чимин никогда не позволит чему-то плохому просочиться в их отношения. Всегда нежен, ласковый, словно розовый котёнок, а Юнги никому лишний раз это животное в руки не даёт. Действительно животное: покусает, исцарапает непонравившегося. Хотя Юнги всегда доволен, когда Чимин коготки выпускает, пуская кровь на коже Юнги. Пак встаёт со стула и оглядывает голову в зеркале, глянув на собственный телефон — ждать ещё полчаса перед тем как смыть. Парень искрится от счастья, оглядывается на Юнги и мягко целует того в губы, обнимая за шею. От любимого пахнет мятным шампунем — сам минут десять назад вышел из душа, а Паку молча оставалось слюни глотать. Эти двое любят друг друга сильнее, нежели самые известные парочки мира. Эти двое любят друг друга синим пламенем выхлопных труб на гонках, любят друг друга горящими зданиями. Эти двое — феномен, дуэт, который никогда не разойдётся. — Я хочу чай, — в губы выдыхает Чимин, вставая на носочки, чтобы дотягиваться до прекрасного лица любимого. У Юнги руки до сих пор в перчатках, и тот к Чимину притронуться не смеет, зная, как пискнет тот от холодной краски на нагой коже бёдер, поэтому лишь беспомощно кулаки сжимает, пытаясь держать внутреннее желание под замком. Всем им нужно отойти от вчерашнего. — Будешь? — Буду, — мягко улыбается Юнги в ответ, отходя от радостного Минни и снимая чёрные перчатки с обмазанных кремом рук. Чимин всегда заботится о своём любимом. Это те маленькие вещи, на которые обращая внимание, готов умереть от умиления и счастья, радости и выплёскивающей через края любовью. Эти двое любят друг друга в мелочах: Чимин мажет кремом руки Юнги, незамысловато выдавливая его себе на ладони, а после беря пальчики любимого, пока целует, бережно массируя; Юнги укрывает заснувшего за книгой Чимина пледом, ложась рядом и охраняя паков сон. Эти двое любят друг друга сильнее, чем кого-либо до них. На кухне как всегда зажжена лишь гирлянда, пусть и светло на улице — это создаёт особый уют, от которого улыбка на лице расплывается. Даже уставшими они подолгу общаются друг напротив друга на разные темы, захлёбываясь в смехе, слезах и историях, воспоминаниях. Юнги проходит на кухню и опирается плечом о косяк, наблюдая за порхающим бабочкой Чимином, так изящно достающим кружки и в тот же момент держа в пухлой ладошке с кольцами через палец электрический чайник. Хочется обнимать так долго, насколько хватка миновых рук позволит. Хочется любить так долго, насколько время разрешит. — Чимин, — Юнги улыбается едва видно, подходя к своему парню сзади. Чимин сразу же оборачивается с нескрываемой улыбкой. — Я люблю тебя. Касается мягкими губами чиминовы, сминая нежно, чтобы не спугнуть, пусть и знает, что никогда такого не произойдёт. Делает всё так аккуратно, словно первый раз, тогда, семь лет назад, дома у Юнги среди плакатов рок-групп и нотных листов. Целует с такой же нежностью, как и все года до этого. Это чувство невозможно подделать, невозможно воссоздать из неискренних эмоций. Эти ощущения непередаваемы. Чимин улыбается сквозь поцелуй, привстаёт на носках, когда руки Юнги опускаются на поясницу, прижимая теснее к себе. Юнги станет самым честным, самым лучшим Чимину. Кинет весь мир к его ногам, пусть Чимин всегда отдаст всё в двойном размере. Они любят друг друга без доказательств. Искренняя улыбка и блеск в глазах — вот доказательства. — Не сейчас, Юн, — тихо шепчет в губы Пак, расплываясь в нежной улыбке. — Ты не хочешь? — переспрашивает тихо Юнги, гладя мягкие бока любимого, задирая собственную футболку на теле Чимина, но не касается пылающей кожи — нельзя. Дорожит этим парнем, как впервые, словно тот — хрусталь. — Хочу, но просто… — Чимин мнётся, а Юнги руки тут же ползут вверх. Он не станет делать ничего против его воли, никогда. — Хорошо, Минни, — целует мягко в нос, улыбнувшись и перенимая чайник из пухлых рук. — Садись за стол, я сейчас всё сделаю. Эти двое любят друг друга. Полчаса проходят, бесследно растворяясь во вселенной, утаскивая за собой улыбки и объятия, которыми были наполнены эти тридцать минут. Юнги сушит волосы Пака, сидя на диване, раздвинув широко ноги, меж которых устроился на мягком ковре сам розоволосый. Эти яркие волосы цвета самой сладкой клубничной ваты напоминают ему о прошлом, красочном и сумасшедшем, от чего на лице тут же всплывает улыбка. Такая, которую он редко показывает кому-либо, но Пак замечает через экран выключенного телевизора, в котором отражаются они оба. Наполовину мокрые волосы липнут ко лбу, но Чимин улыбается ярко, отгоняя от себя все плохие воспоминания и ощущения прошлого дня, горящее запястье прячет под подушкой на коленях, и улыбается. Так ярко, озаряя этот мрачный мир собой. Чимин — солнце Юнги. Освещает ему дорогу, ведя за собой в светлое будущее. Без него Юнги себя не видит, не узнаёт в зеркале, тухнет на глазах, словно перегоревшая лампочка. Он лампочка, а Чимин — солнце. Им не сравниться, так думает Юнги. «Нам не сравниться, Юнги прекрасней», — думает с улыбкой Чимин. — Ну вот и всё, — улыбается широко Юнги, целуя в приятно пахнущую макушку парня. — Тебе так идёт. Чимин оглядывается, а в больших ореховых глазах Юнги тонет, засматривается. Жизни не хватит, чтобы разглядеть все оттенки, которыми переполнена радужка этих прекрасных омутов. И после смерти, сколько бы времени ни было, Юнги не прекратит вглядываться, потому что с каждым разом будет находить больше любви, света и добра. — Правда? — спрашивает так, словно сомневается, но Юнги улыбается мягче, кивая и притягивая парня к себе, целуя в губы. Этот поцелуй не похож на прошлый, но всё такой же чувственный. Чимин садится на бёдра парня, обнимая крепко, прижимаясь всем естеством, и отстраняется, как только слышит настойчивый звонок в дверь. — Ты кого-то позвал? — хлопает удивлённо глазами, но всё же слезает с бёдер. — Нет, — мотает головой и хмурится, сразу же останавливая полуголого Пака, который рванул к двери. — Я открою, Минни. Плетётся к двери и, заглянув в глазок, широко улыбается. Знакомые глаза Бэмби и каштановые волосы на сердце мёд льют. Всё хорошо, они помирились. Юнги открывает дверь, впуская в квартиру холодный ветерок из подъезда, улыбаясь во все тридцать два. — Кого я вижу, — Юнги по привычке пытается поправить очки, но забывая, что по дому он бродит без них, «поправляет» воздух. — Проходите. — Можно мы устроим у вас вечеринку? — сходу говорит Тэхён, сжимая крепче руку прячущего глаза Чонгука. — Пожалуйста, — добавляет еле слышно. Тэхён прекрасно знает, что у этих двоих всегда есть список людей, которые не против забить квартиру до отвала, принести с собой кучу алкоголя, при этом не расхерачив ничего. Как и где они нашли этих людей — Тэхён никогда не спрашивал и правильно. Вдруг это бездомные? Но даже так, им тоже нужен отдых и веселье, поэтому Тэхён все эти несколько лет дружбы с удовольствием ходит на любую, устраиваемую этими двумя, вечеринку. — А почему не в клу… — «…бе» так и остаётся висеть в воздухе, когда с проёма выглядывает яркая-яркая розовая макушка. Этот цвет принадлежит Чимину и никак по-другому. — Конечно! — широко улыбается Чимин, поджимая губы и смотря на Чонгука. Союз Гукки и Тэ-Тэ цел и нерушим, объяснений не требуется, Чимин лишь счастлив, что эти двое всё же вместе. Что ничего между ними не треснуло, стена размером с титанов не выстроилась. Всё у них хорошо. Это лучшая новость за последние два дня. — Но Чими… — Зовите всех! Через… — Пак смотрит на настенные часы в другой, открытой комнате. — Два часа начинаем. Как раз Намджун успеет. Чонгук смотрит во все глаза на подкрасившегося Чимина и глубоко тянет носом приятный аромат роз и зефира. Проплакавшись в руках Тэхёна ещё около часа, шатен предложил прекрасный способ провести вечер и забыться, раз оставаться дома Чонгуку не хочется. Его словно в забрызганных стенах давит, он на собственные картины смотреть не может, поэтому едва ли не умолял куда-то сходить, пусть и человек Чонгук «домашний», а Тэхён спорить не смел, сразу же убираясь и отправляя Чонгука в ванную комнату. А Юнги оглядывается через плечо на собственного парня и улыбается незаметно, пока Чимин подмигивает ему одобряюще. Эти двое любят друг друга по-настоящему. Тэхёну и Чонгуку ещё долго придётся учиться любить.

***

Намджун откровенно пялится, как и все друзья на диване, как тихий и неприметный Чонгук опрокидывает в себя четвёртую стопку. Ещё на прошлой «вечеринке» все поняли способности этого мелкого, но не так же. Джун кашляет в сжатый кулак и протягивает морщащемуся и жмурящемуся Чонгуку дольку лимона, которую последний успешно отводит от себя. Тэхён с раскрытым ртом, а Чимин улыбается широко, хмыкая довольно: — Схавали? — смотрит на друзей, подсаживаясь к Чонгуку ближе. — Он вас всех перепьёт сейчас, а, как бы, на столе сумма не маленькая. «Выпивка на деньги» — весело, пусть и страшно. Между друзьями это нормально, им весело и хорошо, никто не накричит, не разозлится, если проиграет. Они делали так уйму раз и этот не исключение. Молодые студенты развлекаются, включив громко музыку, отрываясь, словно в последний раз; некоторые столпились около парней, наблюдая за ходом игры и присвистывая Чонгуку, у которого уже в глазах двоится. — Зверь, — качает в неверие головой Юнги, подтягивая дрожащими пальцами стопку к губам. Алкоголь обжигает, согревает, а за окном вновь снег хлопьями летает. Откинувшись на мягкий диван, Тэхён задумчиво смотрит через тюль в окно, улыбаясь собственным мыслям: он выиграл эту войну, обгладывая себя самого, — соперника, — до костей. Съедает прежнего, неуверенного в себе парня, запутавшегося в днях недели, живущего по сценарию. Улыбается и от того, что смог спасти из клетки самую красивую птицу, — синюю синицу в обличии орла, — она всегда расправит крылья перед Тэхёном, указывая путь, куда лететь, идти и бежать. Тэхён расслабленно прикрывает глаза — разум застилает дымка алкоголя, конечности тяжелеют постепенно, на протяжении долгих двадцати минут. Он просыпается лишь тогда, когда Намджун его за бедро трогает, возвращая в реальность, и подталкивает к парню следующую стопку. Тэхён больше не может и расплывается в улыбке, когда хочет отказать, но ловит в свете гирлянды взгляд чонгуковых глаз. Ухмыляется и принимает вызов, кидая на стол следующую купюру, опрокидывая в себя пятую, по счету, стопку. Его сейчас отключит, но зато на глазах Чонгука. Романтика, да и только. Пусть даже романтизировать это нельзя, в голове Тэхёна светлеет лишь об одной мысли, что Гук будет рядом, что никуда он не пропадёт в этой компании. Ставки повышаются одна за другой, а в пьяных головах вместо голосов музыка одна гудит, разнося по телу приятные покалывания. Чонгук встаёт со своего места первым, уходя в толпу и глубоко вдыхая, — ему здесь душно, жарко и тесно. Нужно отойти, вдохнуть кислород спасательный, ощутить на себе приятное одиночество и привести мысли в порядок, потому что давит всё, давят стены, сжимаясь в маленькую коробку в чонгуковой голове. Нужен поцелуй. И Тэхён его дарит сразу же, как только заходит следом за Чонгуком в комнату. Губы у Чонгука до мурашек мягкие, а ресницы, трепещущие от внезапности, длинные и чёрные. От Чонгука пахнет спокойствием, умиротворением, впервые за долгое время и Тэхён тянет этот аромат жадно, боясь, что тот исчезнет навсегда. Брюнет отстраняется медленно, поднимая свои небесно-голубые глаза и встречаясь с переполненными любовью карими. Для него они серые, такие же, как и всё в этом мире, но даже так, Чонгук ощущает их по-особенному, видит в них то, что ранее нигде и никогда не встречал. Прежде всего любовь, искреннюю и беззлобную, которой не видел порой даже в глазах родителей. У тех они полны заботы и гордости за сына, Тэхён же окутал Чонгука самыми ясными чувствами на земле. — Тэхён, — тихо выдыхает Чонгук и скользит руками с широких плеч на грудь, глубоко вдыхая. Чертовски не хватает кислорода. — Да? — Тэхён наклоняется, старается заглянуть в аквамариновые глаза, и кладёт руки аккуратно на талию, боясь напугать, сделать больно. В глазах этих, больших и полных надежд, Тэхён вновь видит блеск и улыбается мягко, не дожидаясь ответа и мягко целуя в персиковые губы. Сейчас Чонгук как никогда красив, как никогда прекрасен, как никогда любим. Тэхён полюбил Чонгука. Единственного за всё время и последнего за всю жизнь. Матрас прогибается под двумя телами, когда Тэхён мягко валит Чонгука на простыни белые, мягкие, словно шёлк, поддерживая голову рукой, боясь опустить даже на перьевые подушки, везде ожидая болезненный подвох. Но нет, сейчас Чонгук под ним. Такой искрящийся, с улыбкой на губах. Тэхён наклоняется и целует снова, сжимая в кулаках простыни. Нельзя трогать, нельзя оставлять синяки на коже. Он не простит себе подаренный космос, если тот будет не на небе, а на его теле. Чувства, ранее скрытые под всеми замками на сердце, так внезапно хлещут через край. Тэхён покажет Чонгуку, что такое настоящая любовь: нежная, убаюкивающая, бесстрашная. А Чонгук в горячих руках плавится, словно воск, дрожит, подобно осиновому листку, но всё равно тянется за подолом футболки шатена, сжимая её и перебирая на кончиках розоватых от краски пальцев, — он так и не смог её смыть. Тэхён заглядывает вновь в глаза, завидев оцепенение Чонгука в замерших руках. — Всё в порядке? — спрашивает шепотом, а руки огнём застыли на животе под вздёрнутой футболкой. — Я могу остановиться в любой момент, лишь скажи. Но Чонгук облизывает распухшие, порозовевшие от частых поцелуев губы, мотая головой из стороны в сторону. Смольные волосы чёрными реками разбросаны по светлой подушке, и Тэхён ведёт по ним пальцами, улыбаясь едва видно в свете луны, и целует, наклоняясь. Избавляется от одежды не спеша, смакуя тело, растягивая прекрасный момент, купаясь в лучах солнца, смешанных с луной. Всё это кажется ему нереальным. Чонгук нереален. Тэхён ведёт поцелуями ниже, скользит по голой грудной клетке и задевает мягкими устами вставшие соски. Тело под ним, обводимое собственными горячими руками, что словно лепят, указывают, успокаивают, выгибается, и Чонгук несдержанно выдыхает, зарываясь неуверенно пальцами в мягкие, каштановые волосы. У Тэхёна внутри всё переворачивается от вздохов, от тихого произношения собственного имени. Это ласкает лучше любой музыки, и Тэхён даже счастлив, что никогда её не слушал. Всегда нужно начинать с прекрасного. Ким облизывается, оставляя поцелуи-бабочки на животе, что тут же втягивается, напрягается под влажной дорожкой, а Чонгук в потолок полуприкрытыми глазами смотрит — боится вниз взгляд бросить и встретиться с нежностью, боится отвернуться, хотя так хочется наблюдать. Стеснение, никогда не проявляющееся ранее, так резко дало о себе знать. Чонгуковы пальцы мягко перебирают прядки, а Тэхён скользит ниже, стягивая штаны, обжигая нежную, светлую кожу горячими касаниями, вмиг остужая их леденящими поцелуями. Тэхён покажет ему, что такое «любовь», сам того никогда не понимая, не изучая. Чонгук выдыхает несдержанно, выгибается под любимыми губами, руками, следует за пальцами. В голове нет ничего лишнего, всё заполнено Тэхёном: его запах, движения, тепло. Всё согревает, не позволяет монстрам в голове коснуться обнажённой души, и аквамариновые глаза ловят взгляд помутневших напротив. Тэхёновы губы расплываются в словах, которые Чонгук даже не слышит, но коротко кивает. Что бы Тэхён не сказал — он не сделает больно. «Я не сделаю тебе больно», — шепнул Тэ секунду назад. Он поддевает длинными пальцами последний элемент одежды, улыбаясь, видя, как Чонгук шире ноги раздвигает, доверяет, отдаваясь без остатка, и Тэхён оставляет последний поцелуй на тазобедренной косточке, поднимаясь, нависая над Чонгуком. У того руки с каштановой макушки соскальзывают, и он вновь берётся за края кимовой футболки, потянув безоглядно вверх, откидывая куда подальше. Застывает. — Отвратительно, правда? — тихо шепчет Тэхён, следя за взглядом Чонгука. У Тэхёна грудь исполосована шрамами: рваными и белыми, затянувшимися уже давно. На них боль, осевшая плотной белой краской на коже. Чонгук видит их, различая среди остальных бело-серых оттенков, ощущает их всем естеством. Не сдерживается и едва касается кончиками пальчиков, пуская электрический разряд по телу над собой, а Тэхён губы поджимает, молча смотрит, напрягаясь. У Чонгука в глазах слёзы блестят, и шатен готов прекратить всё, кинуться с объятиями и успокоить, приголубить. — Нет, — мотает головой Чонгук, а у того слёзы срываются с глаз, дорожками убегая по вискам и пропадая в смольных волосах. — Ты прекрасен. Чонгук привстаёт на локтях и дарит поцелуи каждому «уродливому», как посчитал бы мир, шраму, как однажды Тэхён целовал шрам Чонгука на мягкой румяной щеке. У них особые истории, скрытые под сердцем. И в этих историях никогда не должно было оказаться посторонних, но они доверились друг другу. Странно, но впустили. Тэхён тело ближе к себе прижимает, кладёт обратно на кровать и мягкие губы накрывает собственными обветренными, раздвигая нежно порозовевшие колени в стороны, гладя внутреннюю сторону дрожащих то ли от предвкушения, то ли от несильного страха бедра Чонгука, заглядывая в полные нежности глаза, улыбаясь успокаивающе. Наклоняется, целует во впадинку ключиц, ловит дрожь кончиком носа и ведёт ниже, по соскам и грудине, успевая лишь оставлять мокрые силуэты после поцелуев-бабочек. И Чонгук не сдерживается, тихо выдыхает с мольбой проговаривая любимое имя. Тянется руками к мягким волосам шатена и перебирает пряди мягкие нежными движениями, а сам давится в стоне, когда бусинки сосков нежно прикусывают. Тэхён поднимает взгляд, следит за эмоциями на красноречивом юношеском лице. Хочет заглянуть в аквамариновые глаза, которых в жизни, — сказал бы, — не встречал. Но он мягко пальцами по рёбрам перебирает, пересчитывает их, словно дразня и играясь, но сам пытается унять дрожь парня под собой. Пытается расслабить и успокоить, и ему это удаётся, ведь в тихом стоне откуда-то сверху его имя зависает в пространстве. Вглядываясь в любимые черты, он видит сорвавшиеся к волосам слёзы. Счастья, скорее всего. Спокойствия и умиротворения, к которому бежал Чонгук сломя голову по серому миру. Сцеловывает одну слезу на виске и улыбается едва видно, так аккуратно проникая внутрь одним пальцем. Чонгук не девственник, но прикусывает губу, словно впервые, пробуя ощущения с новым человеком на вкус. Морщится и пытается расслабиться, глубоко дыша, облизывая в нетерпении губы. С Тэхёном всё по-другому. С Тэхёном легче, смелее, лучше и искренней. И он бы никогда не пробовал сравнивать прошлое и настоящее, но получается рефлекторно, потому что то, насколько ему хорошо и прекрасно сейчас, когда он несдержанно виляет бёдрами навстречу сосредоточенному парню, не описать словами из когда-то минувших дней. Тянется за желанными поцелуями и несдержанно стонет, едва не срывая Тэхёна с цепи, когда внутри уже два пальца. Ким нежен, не торопится, позволяет Чонгуку дрожать вдоволь, мычать в поцелуи и слушает, смотрит за мечущимися глазами. Мягкие волосы падают на глаза, когда из них выпутываются длинные пальцы парня и обе его руки падают по стороны от головы. Чонгук прекрасен. Всё в нём Тэхёна удовлетворяет. Удовлетворяло уже давно, ещё когда в галерее столкнулись. Чонгук одой в свете луны, на солнце, посреди вьюги и в тэхёновых ладонях. Извиваясь, кусаясь и мягко повторяя «ещё», когда Тэхён ощущал крупную дрожь. На влажных от пота плечах шатен аккуратные поцелуи оставляет звёздами и кометами, находит родинки и не оставляет их без внимания, а укусы достаются персиковым губам, в которые брюнет отчаянно мычит. Чонгук повторяет имя любимого, обнимая, впиваясь ноготками в рёбра, но не отталкивая. И никогда не оттолкнёт. Ким входит нежно, вслушиваясь в этот самый искренний стон, который ему доводилось слышать в своей жизни. Не торопясь, он плавно двигается, толчок за толчком выбивая из парня под собой вскрики, просьбы и всхлипы. Чонгук двигается навстречу: виляет бёдрами, хватает пальцами простыни, стягивает их в кучу и жмурится, когда по его телу вновь проходятся россыпью поцелуев. Чон уже давно рассыпался, а его отчаянно пытаются собрать заново в одно единое целое. Но брюнет не позволяет, и когда вновь толкается навстречу рукам, бёдрам и тэхёновым объятиям, его целуют в макушку. Он дрожит, но стонет, умоляет, плачет и жмётся лицом в широкое плечо, тычется скользнувшим вниз носом в белые полосы на груди. — Я люблю тебя, — шепчет едва слышно Тэхён и ловит очередной стон заблудившегося в удовольствии парня поцелуем, переплетая пальцы рук онемевших. Эта ночь принадлежит им. От и до они друг для друга и никто им не помешает. Эта ночь забирает всё плохое, что когда-либо случалось в жизни. Эта ночь им двоим яркими вспышками, старательно давящимися стонами и нежными улыбками, пока глаза в глаза, пальцы к пальцам и кожа к раскалённой коже. Из крайности в крайность, они полосовали ночь стонами, дрожью и мычанием. Окрашивали серый мир поцелуями и редкими всхлипами. Тэхён держит руки на чонгуковой пояснице, когда тот сверху взбирается, двигаясь быстрее, захлёбываясь в беспрерывных повторениях любимого имени. Чонгук никогда не думал, что Тэхён — самое прекрасное имя на белом свете. Упирается лбом в лоб и улыбается, так счастливо, что Ким ловит эту улыбку, сжимая бока сильнее. — Ты искусство, Тэхён, — и тонет в очередном стоне, выгибаясь, откидывая голову, позволяя разглядеть своё тело вдоволь под светом луны. Переворачиваемый на простыни, Чонгук вновь теряется в пространстве, отчаянно хватаясь за плечи любимого. А Тэхён смотрит долго, когда укрывает дрожащее влажное тело тёплым одеялом. У Чонгука дыхание спокойное, а алкогольная дымка уже давно развеялась. Тэхён головой мотает, прижимая Чонгука к себе и улыбаясь как-то смешно, зарываясь носом в смольные волосы. — Единственное достойное искусство во всём мире — это ты, Чон Чонгук.