Непокорëнные

Girl, You lived your life like a sleeping swan Your time has come To go deeper* [*Англ. «Девочка, всю жизнь ты жила как спящий лебедь, Пришло время для чего-то большего» (пер. автора) Из песни группы The Rasmus – «No Fear»]

Наверное, если бы Ладу спросили, как она решилась и зачем она это делает, она бы не смогла ответить. Сумасшествие того вечера все еще четко стояло перед глазами девушки: как и что (о, расколоться Империи!) она позволила себе говорить там, вдохновленная пьянящей дикостью свободы, как зачарованно смотрела на нее Ия, которой так восторгается она, Лада, сама, и как выползала на четвереньках из двери предтамбура, словно пятилетний ребенок, чтобы увидеть сквозь более редкие стволики кустов, есть ли во дворе школы люди в столь поздний час, и как почти бегом бежала домой, одна, чтобы успеть вернуться в последние минуты комендантского часа, придумывая на ходу какие-то неловкие версии, почему она не купила ничего в магазине, в который, якобы, ходила… Еще очень долго после этого лежала Лада Карн в своей постели, глядя широко распахнутыми глазами в темный потолок, и сердце по-прежнему колотилось бешено громко, словно желая разбудить тихо посапывающую под боком Ину, не давая уснуть и самой девушке. А завтра снова вставать ни свет, ни заря, месить тесто… Странно, но привычная для неё жизнь, день за днём складывающаяся из часов, проведенных на работе, и часов, проведенных с семьей, сейчас казалась девушке безумно далёкой и нереальной, словно это в ней что-то было не так, а не в безумии подземного бункера и не в тех страшных словах, которые она позволила себе так опрометчиво произносить вслух. Сон все не шел, напрочь выбитый волнением от пережитых эмоций. Теперь, в очередной раз вспомнив реакцию родителей на ее ложь насчет закончившегося молока в первом магазине и закрытого второго, что чуть дальше, а не во дворе, - а именно безоговорочную веру ее глупым словам и ни одного лишнего вопроса, - девушка осознала одну очень странную, даже поразившую ее мысль: у них нет повода не верить ей, она же их не обманывала прежде. Всегда законопослушная, тихая, как и положено женщине, совершенно безропотно покорная, всегда и всюду пунктуальная, исполнительная и... А что, если на самом деле она не такая? Что, если девчонке удалось и саму себя убедить так, что она поверила, не заметила, как слилась с этой ролью, столь глубоко ненавистной и претившей ей на деле... Новая тревога закралась в сердце Лады, тревога и удивление: что, если все это, все эти семнадцать лет - не более чем самообман, а сама она – совсем не такая, и способна на что-то большее, чем тихо вянуть и угасать в бесцветном мире Среднего Сектора?.. Хотя на что бы? Впрочем, что за мысли такие, она же не собирается ничего... Она уже собралась и уже сделала, что б ей пусто было. Ооо, Святая Империя, и как она могла только послушать Ию и решиться на это безумие?.. Если тогда, во время грозы, она могла еще на что-то списать замыкание, произошедшее в ее голове, могла оправдать собственную несдержанность, то теперь... Право, что-то невероятное творится в ее жизни последние пару месяцев, да что в ее! Во всей Империи…И все изменится. В смысле, не прекратит происходить, быть может, даже станет серьезнее… Нет, это, конечно, преступление – такое помыслить, да и как возможен порядок вне Империи, подумать смешно… А жить тогда, что, как дикие? Холодок пробегал по спине от такой мысли. И все же что-то теперь непременно будет иначе, что-то словно шевелится внутри всего механизма, винтиком которого она и сама являлась, что-то рокочет тихо-тихо, но так угрожающе голосами непокорённых… Ах, что-то будет! Будет скорее и серьезнее, чем помыслить дозволено, страшно будет… Если б только маленькую Ину вытащить еще из этой средней трясины! Если б только понять, «прощупать» эту самую «другую» Ладу, что зашевелилась внутри, будто от спячки многолетней проснувшись, если б только стать сильнее, и решительнее, и попросту лучше… «Средняя». Слово это всегда звучало для Лады клеймом, приговором - средняя во всем и всегда, никакая. Особенно теперь, когда она узнала новую Ию, смелую и дерзкую, умеющую и не боящуюся использовать обстоятельства в свою пользу. Умеющую оставаться в Системе, неуловимо и незримо выходя за ее рамки, такую особенную… После этого вечера хотелось выть и лезть на стену: разом от осознания своей никчемности в Системе, осознания себя не более чем расходным материалом Империи, о котором сама же она и говорила, а в то же время - прыгать восторженным щенком от одного воспоминания об Ие Мессель и того совершенно невероятного места, в которое последняя ее привела, и от щемящего доверия, и от эйфории становящихся словами мыслей, мыслей, что гудящим ульем в голове не дают покоя так часто, да что там, каждый вечер после главного выпуска новостей, после каждого разговора родителей о закончившемся рабочем дне, после каждого восхваляющего Всеединого Владыку стишка, рассказанного маленькой Нарьей наизусть… Святая Империя, как же хочется сбежать из этого мрака и быть как Ия, дорасти до нее, взять ту же планку находчивости и бесстрашия. И не важно даже, сколь немного Лада знает о ней сейчас, этого достаточно, совершенно достаточно, чтобы все стало понятно – ей одной, разумеется, вернее, им двоим… Достаточно, чтобы мечтать немножко о большем, да что там… чтобы просто мечтать. И стремиться. И быть лучше – во всем. И строить новую себя, пусть и в самой глубине, под коркой уставных норм, просто чувствовать ее, настоящую, каждой клеткой. Хотя бы перестать для начала, наконец, до дрожи бояться собственной тени. Словно головой в ведро ледяной воды опустили – и так же резко вынули, и кожа горит и теплеет на воздухе. Лада уткнулась лицом в подушку так глубоко и плотно, что едва не начала задыхаться, и улыбнулась широко-широко, с каким-то словно победным ликованием, зажмурилась, что слезы выступили в уголках глаз, тотчас впитываясь в белую ткань наволочки. Святая Империя, что же творится с ней?... Что же ты делаешь, Ия Мессель, что ей теперь еще так долго не уснуть… Странно, но слова, вслух произнесенные самой Ладой в тот странный вечер, заставили девушку немного иначе взглянуть на события нового и многих последующих дней. С работы пришлось отпроситься пораньше – чтоб успеть по просьбе матери доехать и попасть в приёмные часы в Управление Жилым Фондом Среднего Сектора по Одиннадцатому Кварталу, что всегда почему-то оказывалось делом долгим и непростым. Семнадцатилетней Ладе, частенько прозябавшей часами в очередях, занимаясь оплатой домашних счетов, всегда было удивительно, отчего нельзя перенести весь этот процесс в виртуальную систему, отчего каждый раз необходимо паспортом и своим присутствием подтверждать свою, налогоплательщика, личность… Не всё ли равно, кто платит, если платит регулярно и честно? Тем более, если карта безналичной оплаты уже сама по себе предусмотрительно встроена в паспорт гражданина. Или хотя бы, на худой конец, почему нельзя платить разом, в одном и том же разнесчастном окне и за электроэнергию, и за воду, и за обслуживание дома, и за занимаемую жилую площадь?.. Почему нельзя разделить Управление Жилым Фондом хотя бы на пару частей и разнести по разным концам квартала, чтобы не весь одиннадцатый пытался разом впихнуться в три окна, но его половина? «Высоким ведь нужны наши пустые головы, верно? Высоким нужны наши покорность и бессилие, да просто усталость… Что бы мы чувствовали себя неполноценными». И как только она посмела сказать это вчера? Второе окно. Восьмое. «Девушка, у меня система зависла, подождите. Так много людей сегодня». Четвертое. «Девушка, а я за этим молодым человеком стояла, он Вам что, не сказал?» Снова второе. Серая форма, серые стены, серые лица. Жужжание старого кондиционера, истерически рвущего спёртый, жаркий воздух. И, наконец, последнее подтверждение, крыльцо, глоток свежего летнего воздуха. Ну уж нет, она больше не поддастся на эту провокацию. Она человек, и не может такого быть, что бы один человек был первого сорта, а другой – второго. *** Все же удивительно, сколь быстро человек привыкает к хорошему (к плохому в общем-то тоже, если прожил так всю жизнь, но речь не о том): в Высоком Секторе Пану нравилось. Нравился льющийся со всех сторон поток рекламной информации, навязчиво намекающей жителям, что они не смогу почувствовать себя достойными и полноценными Высокими без предлагаемых товаров и услуг, нравилось, как выглядят люди, позволявшие себе выйти на улицу не в форме (интересно, а ему самому, кадету, можно ли появляться на улице свободно одетым? Черт возьми, он даже таких мелочей все еще не знает... Хотя это как-то даже и не представляется толком), нравилась неслыханная чистота тротуаров без привычного для пятого квартала слоя пыли, нравились красивые автомобили... И пусть здравый смысл и шептал на задворках сознания, что, чего бы Пан ни смог достичь на своем новом пути, он навсегда останется в этом сияющем мире чужим и второсортным, но было и что-то еще, что каждый раз доставляло ему удовольствие от возвращения, рисуя Средний Сектор с каждым днем все более и более мрачными красками. Да и как вернуться к той, прошлой жизни, когда в глазах бывших одноклассников он смотрится теперь едва ли не предателем, купленным Высокими за красивую жизнь, от которого и ожидать-то только доноса?.. Уже не дома там и еще не дома здесь, Пан завис где-то на границе жизней, завис так шатко и ненадёжно. Кто их знает, конечно, этих Высоких, что происходит за закрытыми дверям их квартир, но не может же оно быть хуже, чем в пятом квартале Среднего... Только, несмотря на восторг от своего нового мира, Пан чувствовал себя потерянным и разбитым на куски – слишком очевидна и ужасна была эта пропасть несоответствия между Высоким и Средним, слишком радикально требовалось ему пересмотреть все свои прежние устои и убеждения относительно всей жизни, а он не был к этому готов. Четырнадцать лет в пятом квартале дали ему совсем другой мир, и, как признать само право на существование Высокого Сектора таким, каким он оказался на самом деле, мальчишка еще не знал. Между ребятами из группы отношения оставались по-прежнему напряженными, хотя Пану и хотелось списать это на понятную нервозность подростков, чья жизнь сделала внезапно такой резкий поворот. Пан только знал, что Кир уже заселился в общагу, а Колин, как и он сам, собирается со дня на день перевозить вещи, да это разве общение? Парни - не считая братьев - держались все больше особняком, приглядываясь друг к другу, очень разные, но Пан все же чувствовал меж ними некое единство и почему-то был уверен, что именно вместе они могли бы стать в будущем отличной командой. Дожить бы еще до этого будущего. А еще Мастер Оурман. Косится на него, глаз не спускает... Вообще-то этот Оурман - парень неплохой, только бы говорил не так бешено быстро и не бросал на него, Пана, такие странные взгляды украдкой. На других он почему-то так не смотрит. Или это уже привет от мании преследования?.. Первый тест написали кое-как, не радуя мастеров и наставников выдающимися высокими результатами: больше всех отличился Колин с 74 баллами, Пан замыкал список, чуть-чуть не дотянув до 60, на что Первый Мастер в ультимативной форме холодно заявил своим подопечным, что оценки ниже 75 вообще недопустимы, и на экзамене всех без исключения мальчишек можно считать отчисленными, включая Колина Кое, которому тоже, между прочим, нечем гордиться. Пан почувствовал себя втоптанным в землю и жутко разозленным - ну нет уж, он еще покажет этому проклятому Бранту, на что способен. В перерыве перед последним учебным часом, найдя на доске объявлений ссылку "общежития" в левом углу панели главного меню, Пан пробежал глазами недлинный список фамилий первокурсников: "Вайнке, Пан - к. 4, ком. 2-06. Антон Штоф". Интересно, что за парень этот Антон Штоф? В корпусах парнишка ориентировался еще не очень хорошо, стоило бы сходить найти этот четвертый, да поглядеть комнату заранее, чем тащить вещи из Среднего Сектора. Да и с новообретенным соседом познакомиться заодно... - Антон Штоф? – Брови Алексиса едва заметно скользнули наверх, но даже этого было достаточно, чтобы уловить немалое удивление на его обыкновенно непроницаемом лице. Алексис вообще был какой-то словно бы дерганый весь этот урок, не то словно опаздывая куда-то, не то нетерпеливо чего-то ждущий… Облизывал тонкие губы и постоянно поглядывал на циферблат часов на запястье, будто время подгоняя – Пан никогда не видел его столь напряженным, что это стало бы заметно стороннему наблюдателю. Однако убегать из аудитории прежде собственных учеников, когда звонок отмерил да отрезал очередной академический час, молодой человек отчего-то не спешил, словно оттягивая именно тот момент, который, казалось бы, так нетерпеливо подгонял все занятие. Делая вид, что попал сюда случайно, мальчишка догнал его на крыльце Академии. - Знаешь его? – Пан не был уверен, что ему удалось скрыть напряженные нотки в своем голосе. - Знаю, - кивнул тот, - весьма… ммм... способный мальчик. Пан едва заметно нахмурился, не сводя с него глаз. - Что? – Холодно откликнулся Мастер. - Что не так в этот раз, придира? – Алексис Брант выудил из кармана пачку сигарет и закурил этим своим непередаваемым движением, от которого почему-то решительно невозможно было оторвать глаз. - Просто интересно, что ты знаешь о нем, - холодом на холод, вызов принят. Пан безразлично пожал плечами, - мне с ним жить еще вообще-то. Будучи не в самых лучших отношениях с законом по кое-чьей вине. - Многозначительно добавил он шёпотом. Алексис не сдержался и громко фыркнул. - Во-первых, мальчик, ты «по кое-чьей вине» вообще выбрался из дыры своего родного Среднего Сектора. Во-вторых, несмотря на эти твои внезапные вспышки ревности, - надо быть совсем глухим, чтобы не услышать это поганое самодовольство в его голосе! - я могу снова сообщить тебе, что ты далеко не единственный молодой человек, с которым мне доводилось иметь дело, став мастером. Хотя Антон Штоф и провел под моим руководством лишь несколько уроков, после чего был определен в другое отделение. – Алексис сделал короткую паузу, словно сомневаясь, назвать упомянутое отделение или нет, а затем продолжил. - И, наконец, в-третьих, Пан Вайнке, не имея права разглашать информацию, касающуюся других кадетов, могу сказать тебе лишь одно: будь внимательнее и осторожнее, когда дело доходит до Антона. Догадываюсь, что это может быть отнюдь не так легко, учитывая то обстоятельство, что вы будете жить с ним в одной комнате, но все же просто имей в виду. Если, конечно, ты вообще меня слушаешь, - добавил он всё тем же, ничуть не изменившим ледяного тона, голосом. Пан оторвал залипший взгляд от сигареты в пальцах Мастера и почувствовал, как горячеют его щеки. - Хватит ко мне придираться. - Осадил он Алексиса внезапно четко и резко, тут же получив в ответ молчаливый, но такой выразительный взгляд, что едва не запнулся. Ах, если б только самому научиться такому самообладанию! Дыхание его стало реже и глубже, словно в попытке найти гармонию души с телом, что получалось так редко. – И хватит со мной обращаться как тупым ребенком, который ничего не понимает… - Это почему же, позволь спросить, если ты сам не считаешь нужным признавать совершенно никаких правил и так себя ведешь? - Потому что бесит твой самовлюбленный эгоизм, Алексис, - зеленоватые глаза мальчишки, сузившись, смотрели убийственно прямо, а тихий голос, наконец, зазвучал ровно и безразлично, - потому что ты требуешь от меня – и других – соблюдать то, на что открыто плюешь сам. В конце концов, если ты действительно хочешь чего-то от меня, - мальчишка сделал ударение на это слово, - а не «кадета Вайнке», будь готов не только брать, но и давать. А если нет, то к чему… к чему это всё было? Пусть я всего-навсего Средний, но я по-прежнему человек, а не кукла - твоя, Империи или чья бы то ни было еще. Славься, Империя, голос не дрогнул. Не давая Мастеру ответить, Пан развернулся и двумя шагами спустился со ступеней высокого крыльца, ногти остро впивались в ладони. И почему они никогда, ни разу не могут поговорить нормально, как полноценные граждане Империи, как взрослые люди?.. Только щеки горели от чего-то, напоминающего досаду, чему мальчишка не знал названия. Вот просто один раз увидеть запись с этой камеры – и поминай как звали. Ну он и кретин. Да чтоб Алексису провалиться… Семимильными шагами – через двор, не оборачиваясь, обогнув западное крыло, по кривой к жилым корпусам. Территория Академии занимала не очень большую площадь, однако отведенное ей пространство было использовано настолько продуманно и рационально, что вмещало в себя, кажется, куда больше, чем то физически было возможно. Разлапистые каштаны затеняли неширокие гравиевые дорожки, ветвившиеся паутиной к корпусам, и навевали тихим шелестом своих листьев удивительное умиротворение. Кажется, внутренняя дрожь, колотившая Пана после этого вновь вышедшего из-под контроля разговора, постепенно уходила, уступая место куда более любопытству, нежели тревоге. Четвертый корпус оказался почему-то вовсе не четвертым, а вторым зданием, если смотреть на жилые строения от Академии – такая же, как и прочие, крохотная, в один подъезд, башня-восьмиэтажка из бетона и стекла, еще не сочившегося в этот светлый послеобеденный час светом плафонов и экранов мониторов. - Нечего без дела шастать, кадет, - сухо бросил консьерж в ответ на вежливый вопрос Пана, имеет ли он право найти и посмотреть отведенную ему комнату прежде перетаскивания в нее своего немногочисленного имущества, - первый и последний раз, а то в учёте числа проходов потом проблем не оберетесь. "А сколько раз я в туалет выхожу, вы тоже будете считать?" - Зло пронеслось в голове у парня. Вдох - выдох. Не стоит это всё его лишних нервов, правда. Пан тремя шагами взлетел на свой второй этаж и, открыв дверь в общий коридор, остро пахнущий древесиной и стружками, замер, завороженный. В корпусе шел ремонт и несколько взмокших от жары и работы строителей клали полы, каких Пану в его жизни видеть не доводилось никогда: они были деревянными. Не бетон, не плитка, не камень или стеклоплиты, но мелкие деревянные брусочки, тщательно подогнанные друг к другу, образуя хитроумный орнамент. Кажется, такой красоты мальчишка не видел даже в Доме Управления в тот единственный раз в день второго построения, когда Алексис Брант затащил его в комендантскую. Там, кажется, был цветной камень, да разве ему тогда было до полов?.. Расколоться Империи, и это - общага для второсортных Средних? С такими-то полами, когда натуральное дерево является одним из самых дорогих материалов? Проклятые мажоры… Да чтоб им пропасть, он будет здесь жить. Совладав с волнением, мальчик прошел к номеру 2-06 и, отворив дверь, тихо ступил внутрь. - Добрый день… Молодой человек, сидевший за ноутбуком, обернулся и посмотрел на вошедшего первокурсника внимательно, но едва ли слишком заинтересованно. Ему было, наверное, лет восемнадцать или девятнадцать, совсем светлые, еще светлей, чем у самого Пана, волосы чуть отливали рыжиной, равно как и брови, и медово-карие глаза на красивом, хоть и немного непропорционально вытянутом лице. - Антон, - протянул он широкую, горячую ладонь, не поднимаясь со стула, - Антон Штоф. - Пан Вайнке, - кивнул мальчик, - мы теперь, кажется, будем соседями. Так, оглядеться зашёл, завтра въезжаю. - А я как раз гадал, заселится ли кто-то в этом году или нет. В прошлом мой псевдо-сосед, что числился в списках, так и не въехал. Так что я, признаться, уже здорово привык жить один. Будешь меня переучивать, Пан. Позволишь сразу на «ты»? - Разумеется… - Пан рассеянно озирался по сторонам небольшой, но очень опрятной и светлой комнаты, очевидно тесноватой для двоих (по крайней мере, от жилья в Высоком Секторе он ожидал чего-то явно попросторнее). - Надеюсь, не причинил беспокойства? - На то оно и общежитие, - безразлично пожал плечами Антон, и пальцы его вновь понеслись по клавиатуре ноутбука, а Пану подумалось вдруг, что рядом с ним будет, наверное, очень холодно. Хотя к этому разве привыкать?..