Непокорëнные

Как странно бывает, Но даже нежность порою Нам причиняет боль* [* Из песни группы Flёur – «Два Облака»]

Тишина. Тишина была внутри, переполняя каждое мгновение её жизни. Тишина была снаружи, затапливая больничную палату. Тишина была даже на работе, заглушая все посторонние звуки. Отек окончательно спал уже к следующему утру, но выписать Ину врач обещал только на третьи сутки, хотя на следующий после происшествия день девочка уже была почти в норме. Увидев сестру, малышка встрепенулась и посветлела, почти, как показалось Ладе, улыбнувшись – как минимум, глазами. Медсестра, проводившая Ладу в палату, правда, тотчас напомнила Ине (а заодно и предупредила тем самым Ладу), что говорить девочке, равно как и принимать твердую пищу, пока нельзя – горло было немного повреждено дыхательной трубкой, и царапинам внутри еще нужно время, чтобы полностью зажить. «Ох, девочка моя, и угораздило же тебя… - только и смогла, качнув головой, вымолвить Лада, когда медсестра покинула палату. - Мама обещала к тебе вечером заехать, часов после семи-восьми. Надеюсь, посещение разрешат, ведь раньше она с работы уйти не сможет…» Пока Ина не спала, Лада, не очень представляя, о чем может рассказать четырехлетней сестре, вынужденной молчать, не вовлекая ее в разговор, тихонько читала вслух «О трех храбрых», однако мысли её были где-то далеко. Даже не в прошлом, не в детстве, когда она воображала себе подобные приключения в каждом походе от дома до детского садика, но с настоящими храбрыми, которые, оказывается, действительно существовали в этом странном мире. Сестра, правда, совсем скоро заснула, и Лада, сидя у постели малышки, внезапно поймала себя на том, что снова думает о том парне, Кире Ивличе, а именно, каким, наверное, отчаянно одиноким нужно быть, чтобы решиться вот так просто отдать свою жизнь, не думая и не переживая о судьбе кого-то, кто дорог тебе, но может пострадать из-за этого твоего поступка. Кто может попасть под подозрение, если твое преступление будет раскрыто. Да, Лада и прежде не раз думала о бунте, восстании или чем-то подобном, но только теперь отчего-то в её голову закралась мысль, что в первую очередь, провались такое дело, пострадают те, кто хоть что-то для нее значат, те, кто хоть сколько-то знают её-настоящую. Она сама, конечно, тоже пострадает, но на это можно закрыть глаза, а вот Ина… Возможно ли осмысленно идти на такой шаг, зная, какую цену будет стоить неудача? Кир Ивлич, наверное, был безумно одиноким, если ему нечего и некого было терять… Но в то же время – ведь он был не один. Был еще некто Абель Тарош, были, наверное, и другие, чьи имена уже не узнать, кто помогал им… Что-то в этом стройном ходе мыслей не совпадало, но девушка не могла определить для себя, где именно ошибается, слишком уж малой долей информации она владела, все более опираясь на собственные домыслы. И всё же нужно быть бездушным человеком, чтобы подвергнуть такой опасности других – а вместе с тем бездушный человек и не пойдет против Системы, но станет ее идеальным винтиком. Нет, Лада была уверена, Кир Ивлич не был таким. Хотя откуда ей вообще знать, каким он мог быть, этот отчаянный мальчик, так много изменивший в её мире? Когда девушка, словно вынырнув из этих размышлений, подняла глаза на сестру, та уже спала, одеяло ровно вздымалась на её груди, и щеки, чуть тронутые румянцем, начали, наконец, приобретать здоровый вид. Лада смотрела на Ину и все острее ощущала, как эта тишина, давно уже затопившая полупустую больничную палату, незаметно пробирается из комнаты внутрь нее самой, ощущала её в собственном теле… Смотрела и чувствовала, что за прошедшие сутки что-то словно перерубили внутри нее самой, что этот маленький человек больше ей не принадлежит – как не принадлежал, впрочем, никогда прежде, хоть она и думала иначе всю её жизнь. Смотрела и видела, что останется жить, даже если сестры не станет, как и та останется жить без нее по той странной причине, что их жизни – отдельны, что на самом деле их не связывает ничего, кроме каких-то палочек в цепочке ДНК, и пары одинаковых родительских клеток, из которых когда-то обе они выросли в центре зачатия одиннадцатого квартала. Она смотрела на сестру, на «свою» еще так недавно Ину и думала о Лоре, прах которой ветер давно уже разнес по всей Империи, а может быть и за её пределы, если такие правда существовали, о Лоре, лицо которой и она, и Ина знают только по фотографиям, о Лоре, для которой, быть может, была когда-то такой же единственной младшей сестренкой… Без которой сама она, Лада, нормально живет всю свою жизнь. А потом что-то надорвалось внутри, и Лада поняла, что проще удавиться, чем оставаться здесь, оставаться наедине со всем этим. И было даже не важно, сколько тревоги принесет это сообщение Ие в первые минуты, ведь она все равно всё поймет, что бы ни случилось. <= «Добрый день. Сможете встретить меня через час у второй больницы?» Ответ Ии, столь же чопорно-официальный, пришел незамедлительно: => «Да. Вы в порядке?» Ах, как же много граничащей с паникой тревоги читалось за этими словами… <= «Да. Спасибо». Ия примчалась даже быстрее, чем через час – видать, и правда летела, бросив все свои дела, на каких-то неведомых крыльях над пыльной дорогой, и явно выдохнула с облегчением, увидев Ладу целой и невредимой. Идти по домам пешком, конечно, было неблизко, но хотя бы небольшую часть этого пути было решено всё же пройти, сделав вид, что обе они забыли, сколько дел еще ждет их дома. Говорить об Ине больше, чем необходимый минимум, Ладе не хотелось – особенно о том, что она чувствовала только что в больничной палате, - однако и нагружать друг друга какими-то будничными мелочами казалось еще более чем всегда, абсурдно. - Как ты думаешь… для чего это всё? – Тихо произнесла, наконец, Лада после непродолжительного молчания, не поднимая взгляда он земли, и Ия даже не могла увидеть ее лица за полями черной шляпки. - Что именно? - Всё. Жизнь. Тебе никогда не хотелось понять, кто ты, найти своё место?.. - А того места, которое дала Империя, мало? - А если оно не нравится? – Лада подняла голову на Ию, и карие глаза ее гневно сверкнули. – Если я хочу сама выбирать? - Боюсь, не в этой жизни, - качнула головой та, явным усилием сдерживая себя не хмуриться. – В этой выбирают только меньшее из зол. Девушки замолчали ненадолго, минуя скопление людей на перекрестке, свернули с узкой 27ой улицы направо, на широкую 12ю, и, пытаясь держаться хоть сколько-то в стороне, продолжили этот тихий разговор. - Знаешь, - задумчиво произнесла Лада, - наверное, это здорово – быть нужной. Даже не кому-то – не тебе, Ине или маме, - но вообще… Чувствовать себя причастной к чему-то… - она замерла на миг, потом встрепенулась, - и правда, вдумайся: «при-частной», быть частью чего-то… - Это все Система, - холодно отозвалась Ия на слова девушки, - это она вбивает в наши головы мысль о том, как важно быть винтиком в механизме, как важно поддерживать рабочее состояние механизма, работу без сбоев. - Нет. Нет, Ия, это другое, и Система тут ни при чем. Послушай, я же прекрасно понимаю, что без моего хлеба в семь утра никто не умрет с голоду, а Средний Сектор останется стоять на своем исконном месте. Просто, понимаешь… ты, наверное, не понимаешь, если говоришь то, что говоришь, но иногда я думаю о том, что… что я словно и кому-то другому делаю приятно своей работой. А не только полезно и «как надо». А если не работой, если как-то еще... Должен же быть способ? – Карие глаза в обрамлении темных ресниц смотрели на Ию так по-детски наивно, что какой-то неприятный комок невольно сжал той горло. - Что-то, что изнутри подействует, что разбудит их... Чтобы им захотелось жить. - Опасное дело ты затеяла, Лада Карн, - задумчиво качнула головой Ия, - заставить людей чувствовать… ***

Позабудь хоть на миг, Кто есть я, кто есть ты, Пусть два лёгких облака Станут одним Где-то на краешке неба* [*Из песни группы Flёur – «Два облака»]

Пан так и не понял до конца, что же это было: в случайные совпадения он с некоторых пор не верил наотрез, но на подстроенную встречу, судя по пылавшим глазам Алексиса Бранта, это тоже не было похоже. Пан теперь частенько проводил большие перерывы на крыше – не то желая уединения, не то в слабой и недозволенной надежде встретить там Алексиса. В общем-то, надежда эта была не пустой, и его он действительно частенько там видел: утром Алексис курил, еще более хмурый, чем сентябрьское небо над их головами, а пятеро старшекурсников снимали показания с тех самых приборов возле него, которые в прошлый раз так удивили Пана. Разумеется, они даже не поздоровались, лишь сдержанно кивнули друг другу. А потом, когда уже близился вечер и голова пухла от правил и сроков хранения документов разной степени важности (после лекций Мастера Бергена голова почему-то и так всегда пухла, а тут он еще огорошил какими-то странными новостями про полевые сборы в декабре… Пан так ничего и не понял про них, только разозлился, что последний выходной в году и тот придется учиться), Алексис неожиданно возник как из-под земли. Пану он показался каким-то непривычным, даже встревоженным, а потом вдруг выяснилось, что завтра вечером они встречаются «как и в прошлый раз» - у входа в парк в 19.00 Хоть Пан и пришел минут на десять раньше назначенного срока, Алексис Брант уже ждал его на скамье чуть в стороне от входа. По сравнению с прошлым разом, сегодня в парке было почти безлюдно, однако молодые люди все равно забрели в какую-то глушь (Пану даже показалось на один глупый миг, что блуждать в поисках выхода он будет очень долго, останься здесь один). Оказывается, в парке был даже небольшой прудик, заросший ивами по берегу и тиной по дну, возле которого и решено было осесть. - Остановимся здесь? - Нет, чуть дальше. - Тихо отозвался Алексис. - Смотри, так солнце светит тебе прямо в глаза, верно? Всегда, слышишь, всегда, о чем бы ты ни говорил, садись к солнцу спиной - так ты сможешь увидеть тень, если кто-то подойдет сзади. Пан неуверенно хмыкнул ему в ответ, чуть озадаченный, что не задумывался об этом, и еще более озадаченный тем, насколько странным был сегодня Алексис, каждым своим словом лишь усугубляющий это впечатление. - Будь повнимательнее, Пан. Особенно когда ты в своей форме в общественном месте. И особенно когда ты в общественном месте со мной… - совсем тихо и очень серьезно добавил Мастер. - Ладно… - пробормотал Пан, все еще не сумев уловить настроение своего спутника. Эта его серьезность – не холодная и жесткая, как всегда, но какая-то отрешенная – смущала и почти даже пугала мальчишку. - Вот доучусь до твоих лет… - попытался съязвить он. - Некоторые вещи стоит знать с детства, - отозвался Алексис, мягко ступая по желтеющей траве. - Да кто в четырнадцать лет… - махнул рукой Пан, - ты же сам был таким же… - Я был другим, - коротко и сухо отрезал Алексис. - Пф. Все в четырнадцать… - Я. Был. Другим. И я – не «все». Ты не поверишь, но и ты – не «все», Пан. Ты просто очень многого даже не пытаешься увидеть. - А что я о тебе знаю, чтоб увидеть "тебя"? - Пан ненавидел эти его вечные перепады от нормального общения к формальному, вызванные ничем иным кроме как желанием Алексиса подчинить его, Пана, своему уставному авторитету. – Я лично вижу только честолюбивого Высокого с редкими приступами помутнения рассудка, из-за которых он начинает проявлять ко мне повышенный интерес. И слышу кучу чужих недомолвок о том, какой ты особенный, от которых меня уже почти тошнит. - А я знаю, Пан, что ты знаешь далеко не только это, - примирительно мягко отозвался Алексис, опускаясь на траву возле мальчишки, - хотя... Что, хочешь, чтоб я рассказал? - Да, - просто и как-то очень грустно отозвался мальчишка, чуть удивленный недоверием тона, которым Мастер задал вопрос, - конечно, хочу. Алексис долгим-долгим взглядом посмотрел мальчишке в глаза и качнул головой. - Смотри, не пожалей потом. Началось всё, наверное, с того, что отец втемяшил себе в голову, что я должен идти в управление за ним с Алберсом, моим братом… Оно понятно, хотя, моя б воля, пошел бы в генную инженерию, ну или нейрохирургию на худой конец, - молодой человек безразлично пожал плечами, словно говорил о чем-то совершенно будничном и обычном, - я, в общем-то и не жалуюсь, с людьми интересно иметь дело, но... Попадешь вот так как мой напарник - и что? – Мастер поднял задумчивый, а вместе с тем какой-то словно небрежный взгляд синих глаз куда-то вверх, и в них, кажется, отразилась на мгновение не то досада, не то затаенная грусть. - Здесь одна ошибка может стоить жизни, Пан, и никто не посмотрит, кто ты есть и кем ты был… Во всем Высоком Секторе, не только в Академии – хотя в ней, конечно, более всего. Не о том речь. К одиннадцати годам я точно знал, что будет со мной дальше: да, ты был прав – средней школы я не знал, учили меня по большей части индивидуально и исключительно по тем предметам, которыми отец счел нужными, полезными для будущего административного служащего. Остальные же, какими оказались, например, интересные мне химия или физика, я учил сам, тайком от него, даром что не под одеялом прятался тёмными ночами. Странно, знаешь, - добавил он задумчиво, - всё было интересно. Весь мир казался одной огромной загадкой, несмотря на этот непомерный груз обязанностей, уроков… Я иногда думаю, что изменилось с тех пор? Вроде, дел немногим больше, а то порой и меньше, только словно ни на что, кроме них, больше не хватает сил, хотя знаешь ведь, что на самом деле еще горы свернуть можно, было бы желание. Желание, - усмехнулся Алексис едва уловимо, прерывая тем самым ровное спокойствие своего голоса,- в итоге все равно рано или поздно встаешь перед вопросом «а зачем?» Кому оно надо, кроме тебя, в этом мире? И выходит раз за разом, что на деле никому, что, сколько бы ты ни самосовершенствовался, всё равно сгореть в крематории, отмотав срок в нашей славной Империи. – В голосе его Пан не без изумления услышал нотки презрения, столь, казалось бы, несовместимы с человеком, в свои двадцать лет уже почти занимавшего должность наставника в Академии Службы этой самой «славной Империи». Да что там, Алексис вообще едва ли был сейчас похож на себя, каким привык видеть его мальчишка. – И как-то раз, - продолжал меж тем Мастер, - отец меня отвозил к моему учителю и, вспомнив про какие-то свои важные дела, остановился у ЦМИ*, велел подождать и ушел. [*Центр Медицинских Исследований] А потом появился дикий. Я тогда дикого увидел-то первый раз, а он подскочил прямо к машине и попытался влезть внутрь, видимо, не заметив меня, я тогда ростом совсем мелкий был. А мне почему-то стало так страшно, я как с катушек съехал, совершенно забыл все нормы и свои прошедшие уроки… Вспомнил только, что у отца в бардачке всегда лежало оружие – ну и выстрелил, благо, это я хорошо умею, руки сами всё сделали. Кровищи было… - Алексис смотрел куда-то в небо, но глаза его явно видели в этот момент что-то совсем иное, что-то, о чем Пану, вспоминая невольно день Посвящения, думать совсем не хотелось. – Отец был так горд моим «бесстрашным поступком», что у него усы топорщились. – Усмешку, коснувшуюся тонких губ Алексиса, едва ли можно было назвать веселой. – Конечно, подсуетился, чтоб мне преждевременно даровали статус совершеннолетнего и освободили от обряда Посвящения. Взвалил на меня, одиннадцатилетнего, ношу взрослого мужчины – Высокого – и никому, ни одному из них всех, прикинь, ни одному не пришло в голову, что перед ними вусмерть напуганный ребёнок, а не взрослый Высокий, следующий за своими немереными амбициями с детсадовского возраста… Жалко, мне тогда не хватило мозгов понять, что что-то в Светлой Империи может действительно оказаться не так, как принято думать… Что вообще есть что-то кроме того, о чем принято думать. Ну, не дорос, значит. - Просто пожал плечами Алексис, но на следующих словах деланно небрежный тон его голоса резко изменился. – А он приходил ко мне каждую ночь… с простреленной головой. – Молодой человек замолчал, покусывая губу, потом, невесело усмехнувшись, тряхнул головой и продолжил. – Они пару месяцев всыпали в меня таблетки, а летом уже взяли в Академию – самого юного за всю ее историю кадета. Вот так вот. Я, наверно, поэтому так и вскипел в прошлый раз, когда ты заявил, что Высокие ничего не стоят по сравнению со Средними. Оказывается, ни мы, ни вы не умеем воспринимать друг друга людьми, да? - …ты их презираешь, да? Ну, отца там… - Пан вдруг понял, что за всё то время, что Алексис говорил, ему почему-то так ни разу и не хватило смелости взглянуть Высокому в лицо. - А что мне с ними делать, любить? Да они меня первые за это в дурку сдадут. Или под суд. Отца, который засунул меня в кадетку в одиннадцать лет, не подумав спросить, чего я хочу? Спасибо, не в рейдеров... Матушку, которая скидывала меня на бестолковых воспитателей, чтоб прогуляться с другими светскими куклами по парку вечером? Или зануду Алберса, вечно толдычевшего, что дураком бы я был, пойди я в науку, а не в управление? Да плевать я хотел, если и они пекутся только о своём имени, мне не нужна их забота. - Спокойно отозвался Алексис, глубоко затянувшись, и, замерев на миг, выдохнул долгую струйку густого дыма. Пан, разумеется, никогда о том не говорил вслух, но оторвать взгляд от того, как он делает это, порой казалось вовсе невозможным, и каждое едва уловимое движение, о котором Алексис и сам, наверняка, никогда не задумывался, до одури очаровывало мальчишку. - Можно? – Спросил внезапно даже для самого себя Средний, коснувшись едва начатой пачки, лежавшей возле руки Алексиса. На самом деле Пан никогда прежде не пробовал курить и догадывался, что сейчас, конечно, будет нелепо кашлять (как, по крайней мере, всегда говорилось о первых затяжках); он и сам едва ли мог объяснить этот странный порыв, но затянувшуюся паузу требовалось чем-то разбавить. - Нет, - вдруг слабо качнул головой в ответ Мастер, накрывая пачку сигарет ладонью и прямо глядя в глаза удивленного Пана. - Э? – Тот, казалось, ожидал любого ответа кроме того, что прозвучал теперь. - Нет, нельзя, - холодно повторил Алексис, - еще не хватало, чтобы ты с моей подачи травился этой дрянью, - он снова невозмутимо затянулся, словно все сказанное его самого ни в коей мере не касалось, - тебе вообще сколько лет, с ума сошел? - Я совершеннолетний! – Пан, казалось, клокотал внутри от нахлынувшего вдруг возмущения. - Тебе еще даже пятнадцати нет, - вскинув брови, напомнил Мастер. - Да иди ты, я прошел обряд, - бросил Пан, насупившись. Алексис тихо хохотнул, выдыхая очередную порцию дыма, потом вдруг скривился – видимо, недавний удар еще отзывался болью в его теле, - и стал меланхолично-серьезным, как всегда. - Вон младшему Бергену, между прочим, новые легкие в декабре вставлять будут. - Он разве курит? - Не-а. - Флегматично пожал плечами Алексис. - Но должен же я был привести хоть какой-то аргумент, чтоб ты меня услышал, раз ты не признаешь авторитетов. На самом деле я сам с тринадцати начал, - чуть улыбнулся он, взглянув на Пана, и его едкий, самоуверенный тон заметно смягчился, - всё в той же самой Академии. С ума сойти, полжизни ей отдал… – Мягкая улыбка Алексиса (вернее, даже и сама его способность улыбаться) выглядела сейчас такой странной, а оттого будто еще более нереальной. Казалось, он был в этот момент таким живым и настоящим, таким ощутимо теплым в этой непривычной клетчатой рубашке вместо бледно-серого двубортного пиджака, что Пану не удалось даже рассердиться на него. Хотелось просто обнять его, чтобы не упустить ни единой частички этого тепла, закрыть глаза и забыть хоть на мгновенье, кем оба они являются.