Непокорëнные

Мне бы только Мой крошечный вклад внести, За короткую жизнь сплести Хотя бы ниточку шёлка...* [*Из песни Flёur – «Шелкопряд»]

Заставить людей чувствовать. Изнутри, а не снаружи, светом, а не насилием. Что-то произошло только что там, меж четырех белых стен лазарета, что-то, чего вспять уже не повернуть, отчего Лада изменилась раз и навсегда… Но говорить об этом она явно не намерена – или даже боится об этом говорить, не желая бередить свежую рану. Не желая, очевидно, не то беспокоить, не то ранить тем же еще и её саму, Ию Мессель. Мысль эта не столько обидела девушку, сколько растревожила не на шутку, ведь прежде, кажется, абсолютно обо всём, даже самом безумном, Лада со всех ног мчалась поделиться именно с ней… Теперь же любимая словно убегала отчего-то сама, ища убежища у Ии, а вместе с тем и не желая рассказывать о своем страхе, словно страх этот напрямую был связан с ней, даже если речь при этом шла о младшей сестре Лады. Путаясь в бурных потоках собственных чувств, Ия возвращалась домой озабоченная и задумчивая, а вместе с тем и словно окрыленная, находясь всё еще под впечатлением от жадных до света и жизни речей своей спутницы. Словно Лада явилась Ие тем судьёй и проповедником, который одобрил и благословил всё то, что еще так недавно девушка бы затоптала и выкорчевала с корнем внутри себя, заклеймив неправильным и больным. Теперь же бурной зеленью внутри нее распустился дивный сад эмоций, в котором было всё, абсолютно всё, начиная с отчаянной, не находящей выхода любви, продолжая тем заразительным и по-детски наивным стремлением Лады нести свет в этот серый мир и заканчивая стойкой убежденностью в собственной правоте, собственной человечности, пусть и незаконной, в противовес всем прочим ценностям, данным ей Святой Империей. Мы живы, лишь пока ощущаем себя живыми. Но что же было тогда все предыдущие семнадцать лет, если прежде мы никогда этого не знали? И как можно снова стать никем, однажды почувствовав, что значит быть собой, быть настоящей, дышать полной грудью, даже будь оно запрещено?.. Удивительно, как пыльный и душный бункер бомбоубежища оказался для нее теперь символом абсолютной свободы в противовес тюрьме улиц и школьных классов. Только вот выйдя из этого бункера на свет, девушка раз и навсегда увидела весь мир совсем иным, совсем не тем, каким он казался ей всю жизнь… А разве можно снова закрыть глаза, увидев всё буйство красок, наполняющих каждый миг и каждый сантиметр этого мира? Разве можно добровольно стать снова слепой? Должен быть какой-то способ, какой-то план, как показать людям небо, синее небо, даже когда за черными тучами не видно этой ясной синевы, как раскрасить для всех и каждого эту серость, не загремев после того в сумасшедший дом… Ия чувствовала, как тот теплый свет, что зажгла в ней Лада, наполняет её, словно тонкий сосуд, готовый вот-вот перелиться через край, заполнить всё вокруг неё. Да, эта идея, озвученная теперь Ладой, явно была ей куда больше по душе, чем все недавние почти фанатичные рассуждения девушки об Ивличе и Тароше (удивительно, сколько еще имен, быть может, куда более важных, они даже не знают, и как при этом цепляются за эти два) и о восстании. Здесь, по крайней мере, Ие виделось куда больше шансов на успех – ей виделся хоть какой-то шанс на успех – и сама она готова была принять самое что ни на есть непосредственное участие в осуществлении задуманного… Понять бы еще, как. На этот вопрос ответа у девушки пока еще не было. Однако мысли, перетекшие плавно на тему все еще не менее насущного повышения, родили постепенно иной план, поражающий своей простотой и даже, кажется, практически полным отсутствием какого-либо риска. Назывался он «А не сыграть ли нам в наивную дуру?» и, в случае ее выигрыша, имел немалое количество позитивных сторон, в случае же поражения не приводил вообще ни к малейшим потерям – кроме разве что некоторого шанса выглядеть в глазах отца конченой идиоткой, да к этому разве привыкать? К пережитым сегодня сомнениям на почве прошедшей встречи с Ладой этот план отношения фактически не имел, однако в дальнейшем достигнутые результаты (если таковые будут иметься) могут оказаться весьма на руку ей самой, а то даже и им обеим. План заключался в курсе на плавное и ненавязчивое сближение с отцом и воплощен в жизнь был практически немедленно по возвращении домой. - Знаешь, пап, а меня повысили на работе, - невзначай бросила за ужином Ия настолько скучающим голосом, насколько то вообще было возможно. Они сидели за узким кухонным столом и ели под тихое бормотание новостей из телеэкрана, на который Грегор Мессель регулярно бросал безразлично-хмурые взгляды. Был у него такой особенный тип взгляда, когда вроде и Устав не нарушен, а вроде недовольство и неодобрение так и сквозят из всех пор тела. - Да что ты говоришь? – Отец перевел взгляд на сидящую рядом дочь и, кажется, впервые за всю свою жизнь девушка увидела в его лице тень удивленной заинтересованности. - Да… Старший учитель теперь. Всё то же самое, только больше бумажек и каких-то анкет по другим сотрудникам. Слушай, пап, а если у тебя время есть – сейчас или попозже как-нибудь, - может, ты мне сможешь объяснить, как это все делается, а то я что-то не очень всё поняла… - Ну… давай, попробуем, - не то задумчиво, не то действительно неуверенно протянул мужчина, потерев подборок, - тащи сюда. Не желая терять ни секунды, словно отец может успеть передумать за это время, девушка выскочила в коридор за оставленной в прихожей сумкой, всё еще не веря в истинность происходящего; уши её, прикрытые, к счастью, волосами, предательски горели. Засиделись они допоздна. Перелистывая один за другим файлы на экране ноутбука, Грегор Мессель курил и давал разного рода ценные указания насчет наблюдений и заполнения бланков, давал примеры проступков и недочётов, за которые в оценочных листах снимаются баллы, и какие аргументы стоит или не стоит приводить в комментариях. Рассказал он много, даже, пожалуй, больше, чем девушка ожидала услышать. Говорил отец кратко и сухо, но по делу и явно со знанием этого дела, ни секунды не смущаясь этих знаний, не церемонясь ни по каким вопросам. Ие показалось в какой-то момент, что эта многотонная каменная стена, разделявшая их всю жизнь, даже дала, наконец, какую-то трещину, сквозившую надеждой на перемирие… Утверждать то девушка, конечно, не спешила, но что-то в ней самой, кажется, сдвинулось с мертвой точки – а может, и в нем тоже, увидевшем, что его дочь движется в его же сторону, которую он, несомненно, считал единственно верной. О том, откуда у Грегора все эти знания, ни он, ни она, разумеется, не говорили, даже вопрос, откуда в ней такая уверенность, что он может помочь здесь, не прозвучал и даже не висел тяжелым комом в воздухе. Ия, пожалуй, вообще была потрясена той легкостью, с которой весь этот разговор – какое там, весь этот вечер! – прошел, не оставив трудностей или подозрений между ними. Быть может, если Грегор Мессель с такой легкостью открывает ей эту сторону себя, есть и что-то еще, куда более глубокое и важное, о чем она даже не догадывается, а внедренное наблюдение – лишь малая верхушка огромного айсберга? Почему-то сегодня вечером Ия не хотела об этом думать. Она лишь жадно впитывала каждое слово отца, каждую его интонацию, отчаянно прогоняя все сторонние мысли, что лезли в её голову, не желая отвлекаться ни на миг. Хоть пропущенных на сотовом и не было, девушка привыкла, что телефон всегда был при ней, в непосредственной близости, и почти срослась с ним физически, отчего сразу же после долгого разговора с отцом (во время которого она и вздохнуть-то лишний раз побаивалась) заскочила буквально на пару минут в свою комнату, чтобы захватить забытую вещичку и убрать на место компьютер, когда внимание ее привлек внезапно шум воды, раздавшийся из кухни. Озадаченная, девушка вернулась и не поверила своим глазам: склонив над раковиной по-комендантски прямую спину, отец мыл посуду, оставшуюся после их совместного приема пищи, - зрелище столь невероятное, что Ия невольно застыла на пороге, боясь прогнать дивное видение. - Завтра день вторводы, - как ни в чем не бывало, напомнил Грегор, не оборачиваясь, очевидно, услышав её шаги, - сегодня объявление повесили на проходной, ты видела или нет? Так что помойся лучше сегодня, если нужно. Не знаю уж, как ты, а я терпеть не могу её запах. День вторичный воды, в общем-то, никакой глобальной катастрофы собой не представлял, и проводился с регулярностью раз в десять-пятнадцать дней в целях экономии ресурсов. Вода в этот день шла тонюсенькой струечкой непонятного буроватого цвета, исключительно холодная и весьма неприятно пахнущая какими-то помоями, так что большинство Средних предпочитало избегать стирки, мытья посуды и принятия душа в ней. Ия почему-то здорово сомневалась, что день вторводы хоть как-то способствует реальной экономии – уж во всяком случае, меньше, чем беспрестанно растущие цены за коммунальные услуги, - однако выбирать возможности не предоставлялось. - Да, спасибо… - растерянно отозвалась она, и правда не видевшая упомянутого объявления. Что же с ним случилось так внезапно из-за одной её этой дурацкой новости? А если дело не в ней, то в чём? ***

Ist Macht böse? Ist das Böse Macht? Ist Macht Glaube? Ist Glaube Macht? Ist Macht Wissen? Ist Wissen Macht? Ist Macht Alles? Ist Alles Macht?* [*Нем. «Власть зла? Зло – это власть? Власть – это надежда? Надежда – это власть? Власть – это знание? Знание – это власть? Власть – это всё? Всё – это власть?» (пер. автора) Из песни группы Goethes Erben – “Kondition: Macht!”]

- А на самом деле пустое это все - насчет прошлого, - качнул головой Алексис после нескольких минут тишины, - в общем-то, мне не на что жаловаться, и меня вполне устраивает то, как легли карты. В конце концов, даже знания, получаемые в БИУ*, не дают той власти, которую я могу в потенциале обрести в Академии. [*Большой Имперский Университет. Находится в Высоком Секторе и готовит передовых специалистов во всех сферах науки.] - И ты так просто меняешь то, что тебе было важно, на "власть в потенциале"? - В тихом голосе Пана, кажется, были чуть различимы нотки разочарования. - Наоборот. В Империи только власть дает дорогу свободе - свободе выбирать и хоть сколько-то располагать собственной жизнью. Даже не свободе, шансу на нее. Ты еще увидишь это сам... - добавил он задумчиво, - надеюсь, мне удастся показать тебе. Да и ты ведь произнес это слово только что - "было важно". - А сейчас? Что важно сейчас? - Пан смотрел на него выжидающе, почти испытующе, словно вызывая на поединок. - Что жизнь всегда дает нам именно то, к чему мы меньше всего готовы. – Наверное, его язык никогда не повернется сказать то, что так сильно хочет сказать сердце. - И, как оказывается, не только мне или нам, но и всей Империи. Думаешь, кто-то из Высоких мог ожидать, что Средние провернут то, что сумели провернуть этим летом? - Так это правда? – Пан встрепенулся, и его глаза, посмотревшие на Алексиса, вспыхнули. - Всеединый правда существует? Ха, вы в курсе, что многие Средние вообще не верят в него, говорят, мол, Высокие сами себе управа, а в новостях не более чем очередная подставная утка… - Их трое, - кратко шепнул Алексис, изо всех сил перебарывая в себе желание обернуться по сторонам.. - Что? – Пан удивленно взглянул на парня, не вполне понимая, о чем идет речь. - Кого трое? - Всеединый Управитель – это три человека. И Второго один из тех мальчишек убил. - Шепот Мастера стал похож уже более на шипение. - И за одну эту фразу, сказанную мной и услышанную тобой, нас обоих можно прямо сейчас ликвидировать без суда и следствия, ты в курсе? - То есть как?.. Постой, подожди, ты о чем? - Нотки непонятного, но совершенно явного восторга прорвались в голосе Пана. - Не будь кретином, - в синих глазах Мастера сверкнули недобрые молнии, - я уже все сказал. Они боятся, понимаешь? Или, как говорят наши, «не исключают вероятность», что что-то может случиться… Что-то сродни происшедшему, ага? Но на деле всё равно оказываются не готовы. Представь, если Всеединого Управителя укокошит какой-нибудь мальчишка из Средних… Нелепость! Но они страхуют друг друга. Ведут дела. Выбирают преемников, что заместят их, ведь Всеединый бессмертен как сама Империя. Думаешь, почему никто никогда не видел его, а голос искажает компьютер? Потому что всю историю Империи это были три человека. - И те парни знали об этом? - Нет. Они зашли так далеко, как не заходил, кажется, еще никто и никогда, но этого-то они и не учли. Даже те из них, кто успел уже освоиться в Высоком Секторе. Такие вещи не положено знать даже мне, но тут семья делает свое дело… Я удивлен, что Даниел знал куда больше, чем ему было положено. И при этом так смачно угодил в их западню, взяв этого треклятого Ивлича… - Наверное, это были скорее мысли вслух, чем те слова, которые кадет должен был услышать, но подумал об этом Алексис, когда было уже слишком поздно. - Кир был таким же, как и мы, одним из нас, - голос Пана звучал взволнованно и горячо, - а то, что ты оказался с ним по разные стороны баррикад, не делает тебе ни капли чести… - Да что ты говоришь? – Алексис не был сам уверен, задели ли его слова мальчишки или более разозлили. Умеет же он цепляться к словам… - А ты? Ты сам что, был с ним заодно? Какое право ты имеешь высказывать мне претензии, я, по-твоему, должен был бросаться грудью на его защиту, когда он пытался убить Всеединого? Даже если дойти до абсурда и отбросить все ранги, это уже как минимум преднамеренное убийство, Пан. - Ты тогда не думал об этом, - губы мальчишки сжались в линию, - ты тогда даже не задумывался, что вы одинаковые. Кир был одним из непокорённых – одним из нас. - Во-первых, да, Пан, да, разумеется, тогда я думал о чем-то совсем ином, и уж прости меня, но в этом тебе меня не упрекнуть. Когда посреди ночи тебя будят звонком, что один из твоих кадетов – террорист, прости, но я действительно думал о другом! А во-вторых, мы с ним не одинаковые и никогда не были такими – ни тогда, ни теперь. Так уж сложилось, что я рожден Высоким, а он – Средним, ставшим бунтарем. Мы те, кто мы есть, Пан. К счастью или к сожалению. И мы не всегда в силах это изменить, хотим мы того или нет. - Всегда. – Недобро блеснули глаза мальчишки. – Если бы действительно захотели, то изменили бы. Просто всех всё устраивает, но они перед кем-то пытаются оправдаться. А ты боишься, да? – Злая досада слышалась в звенящем голосе Пана, садящемся время от времени до шёпота. - Тогда к чему это все было? Зачем ты меня и вообще всех нас, кадетов, вытащил из Среднего, если «мы не в силах ничего изменить»? Я человек, дикие все забери, что бы ни пыталась сделать из меня Империя, я человек, и я проклятый Средний – но я тебе ровня, и мы одинаковые. А ты просто боишься потерять свою власть из-за меня, да? - Да, боюсь, - просто и спокойно отозвался Алексис. - Да пошел ты... - Боюсь втянуть тебя в ненужные проблемы и потерять власть, которая позволяет нам чуть больше, чем остальным, которая может стать нашим ключом к свободе,- продолжил он, все так же прямо глядя в глаза Среднего. - Я тебе не верю, - прошептал Пан севшим вдруг голосом, отводя глаза, - и никогда не верил. - Правильно, - что-то внутри, кажется, надорвалось от собственных слов, но ни один мускул на лице не дрогнул, - никому в Империи нельзя доверять, Пан. Мальчишка сжал губы и неровно выдохнул, слишком очевидно пытаясь подавить бурлящую внутри бурю. Потом произнес, по-прежнему не глядя на Алексиса: - Зачем ты так говоришь? Ты же не такой. Я же знаю, что ты не такой… - Затем, что иногда лучше прикинуться мертвым, чтобы хищник прошел мимо тебя, если у тебя нет сил вступать с ним в равный поединок. Только ты оказался слишком живым даже перед лицом нашего хищника, и я не знаю теперь, как мне быть: прикидываться мертвым не желаешь ты, а вступить в схватку не дает здравый рассудок мне. - «Здравый рассудок»… Лекс, опомнись! – Пан выразительно помахал ладонью перед самым его лицом. - Здравый рассудок давно уже отдыхает… - Не зови меня Ле… - молодой человек осекся, заметив, как мальчишка картинно закатил глаза, и, мягко качнув головой, чуть уловимо улыбнулся. Бесполезно… - Пф. У тебя это всё вообще в голове не отзывается разногласием правого и левого полушария? - Чем? – Мастер взглянул на него с недоумением. - Диссонансом, - коротко отозвался Пан, сам удивляясь, какие умные слова теперь знает, - ты всю жизнь стоишь на верхушке пирамиды и смотришь вниз, как людишки копошатся у ее подножья, боясь на тебя лишний раз взглянуть, а потом вдруг оказывается, что, если взглянут, тебе же самому только и будет худо, нет? Ты Высокий, Лекс, Высокий, так или иначе управляющий Системой, но на деле – дикий, не более, идущий ей же наперекор. Тебе самому мозг не сворачивает от этого в трубочку? - Ммм… нет вроде, - неуверенно отозвался Мастер, пристально вглядываясь в лицо мальчика, - а, думаешь, должно? - Думаю, должно, и еще как. Подумай об этом как-нибудь на досуге, может, поймешь что-нибудь новое… - Отчего-то в тоне мальчишки Алексис отчетливо услышал горькую, почти пренебрежительную обиду и непривычную, никогда прежде не пробивавшуюся усталость, - пойдем уже, «красные огни» на носу… Значит, этот бесконечный поединок упрямства не из него одного высасывает все силы, а прятаться внутри себя Пан, такой вызывающе прямолинейный внешне, умеет, вероятно, куда лучше даже него самого, Алексиса Бранта, всю жизнь думающего о себе невесть что. Впервые в жизни молодой человек пожалел о том, что отчаянно не может не только выйти, но даже и выглянуть за рамки этой треклятой маски Мастера, давно уже приросшей ко всему его существу, не может извернуть свой мозг так, чтобы понять до конца всё то, о чем только что сказал ему мальчишка (сам, к слову говоря, не так-то часто способный адекватно оценивать собственную жизненную ситуацию)… И есть ли у него вообще хоть малейшая надежда выбраться из этой безумной трясины, затягивающей с каждым днем всё глубже и глубже их обоих? Впервые за свои двадцать с половиной лет Алексис подумал о том, какой короткой на самом деле окажется, должно быть, его жизнь.