Непокорëнные

- Знаешь, а Ина, кажется, здорово обрадовалась, когда я ей сказала, что у нее племянник будет. Глазки аж загорелись. Ну конечно, грустно ей одной, наверное… Тут хоть будет, с кем поиграть, он же ей по возрасту как брат. Не скоро это еще будет, правда, да и сама она уже совсем вырастет… - На следующий день, тридцатого декабря, девушки снова сидели в захламленной подсобке, выводя краской слова на белой полосе ткани, всё же измазавшейся немного в потолочной пыли, ели принесенные Ладой бутерброды с невкусной колбасой и болтали, словно всё происходящее было для них в самом обычном порядке вещей. Рассказывая о вчерашнем визите родителей, к которому она так и не успела приготовить ужин, спешно вернувшись из Парка Славы, девушка с немалым для себя самой удивлением думала о том, что, кажется, умудрилась за один вчерашний вечер снова, как летом, сладко и мучительно привыкнуть к Ие – вот такой, настоящей и теплой, без стен и без постоянных оглядок. Ие, которая украдкой так смущающее любуется ею, которая готова так на многое, и которая вместе с этим так не хочет и так боится потерять всё нажитое вместе, что они успели накопить за ушедшие месяцы… И казалось, что весь мир ограничивается на самом деле лишь этой каморкой с окнами, смотрящими в черноту декабрьского вечера, а всё остальное: Карл, родители, работа – остались в каком-то другом измерении, далеком и неосязаемом. - Я ведь сама такая же тихая была, всё себе что-то придумывала и придумывала в голове, а наружу боялась выпустить. Лоры тогда уже не было, в садике я тоже всегда особняком держалась, а в школе уже как-то и не до того было, нужно же было взрослую из себя строить… - И как, успешно? – Чуть усмехнулась Ия. Настроение у нее сегодня было какое-то странное, непривычно едкое, и приноровиться к нему сперва показалось Ладе задачей весьма непростой. - Успешно – когда начала курить демонстративно и пытаться свысока на учителей смотреть. Ты же знаешь, в школе главное образ себе сделать, чтоб все поверили, а не искренне ему следовать, - качнула она головой, - а на деле ничего у меня не получалось. Я даже думала, как некоторые, попробовать глаза накрасить маминой косметикой, - хмыкнула, покраснев от одного только воспоминания, как самых отчаянных бунтарок умывали и оттирали насильно салфетками в учительском туалете, - только не нужно оно мне всё было. Я тогда думала, знаешь, что выставляются напоказ, вот так, только пустышки, а настоящим это не нужно. А я-то себя считала «настоящей». Потому что думала слишком много, наверное. В школе, конечно, не так, не до того уже было, а мелкой была – постоянно кем-то другим себя представляла: делаю что-нибудь, а при этом всё воображаю, что какие-то тайные задания выполняю для Великого Блага… Что я – это вовсе не я, а кто-то другой, значимый, как Лев, Марк и Мэй, ну, из «Трех Храбрых»… - Лада почему-то всегда – а теперь, повзрослев, еще сильнее – испытывала жуткое смущение, когда говорила о книжках, которые так захватывали её сердце и разум в юношеские годы. - Аххаа, еще бы! – Расцвела внезапно Ия, и глаза ее вспыхнули. - Вот уж и не думала, наверное, всерьез, что станешь сама такой, когда вырастешь, да? Только почему-то в жизни всё не так храбро и лихо… - Прибавила она словно сама себе, чуть погрустнев, однако улыбка не исчезла с ее лица, только пальцы сжали кисточку как-то слишком очевидно сильно. – И сам себя будешь считать скорее чудовищем, чем героем. Тебе, кстати, кто из них больше нравился? – Встрепенулась она, перебивая саму себя и мрачные эти мысли. - Ну, Мэй, конечно, - пожала плечами Лада, почти даже удивляясь, что Ия может сомневаться или ожидать от нее другого ответа, - кто ж еще-то?.. - А мне Мааарк, - упоенно протянула та, - ясно, что не Лев, он же такой зануда, - хохотнула она, встречаясь озорным взглядом с глазами Лады, - а я тебя, знаешь, все равно не представляю такой – ну, такой, как ты описываешь. Мрачной маленькой девочкой, которая от всего мира на десять замков закрылась. Для меня ты – светишься. Не можешь не светиться, и так словно всегда было… Задолго до нашего знакомства. Может быть, просто где-то глубоко внутри, ты сама значения не придавала, но все равно всегда светилась. Иначе одной встречей такого огня не зажечь – такого пожара. – Ия посмотрела на нее долгим-долгим взглядом, внимательно и мягко, словно обняла, и снова взялась за кисть, оценивающе оглядывая проделанную работу, кричаще-красные буквы на светлом полотне. - А я, знаешь, все детство взаправду загадки разгадывала, даже играть не нужно было, - девушка отложила кисть пересела поудобнее, обняв свои коленки, - почему отец на меня так посмотрел, почему эдак сказал, почему мы живем, где живем, почему меня зовут Ия, когда его – Грегор, и почему я не знаю, как звали маму... Сейчас вообще понять не могу, как он так меня воспитал, что я в детстве этому даже не удивлялась? Но этого вот во мне, кажется, и не убавилось даже, вечно крупицы какие-то собираю, склеиваю, верчу так и сяк, пытаясь все картинку увидеть… Хотя общаться – тоже толком не общалась ни с кем. Нас в классе всего две девчонки было. В эту школу, говорили, девчонок вообще не берут - вот они туда и не суются даже, там еще тест вступительный был, представляешь? Простой такой. Мне отец говорил, мол, нет, точно не сдашь, не умеешь ничего, не пойдем даже. А там же учатся девять лет, а не пять, начинают с шести, то есть я совсем мелкая тогда была еще. Ну так я одна и пошла, тайком, пока он на работе был где-то, и ему назло поступила. Он, правда, в меня так и не поверил все равно… - грустно усмехнулась она, чуть качнув головой. - А с мальчишками странно было. Вроде я среди них всегда, а вроде с ними никогда и не была – они меня не пустили бы, да я и сама не хотела. Хотела только быть наравне, а то и лучше них, чтоб никому и в голову не пришло шпынять за то, что я не такая. Я учёбой так, как Кира, вторая девочка в нашем классе, никогда не блистала, хотя училась всегда неплохо и с удовольствием, а чем мне при таком раскладе уважения добиться? – Голос девушки звучал странно, чуть горьковато, но вместе с тем совершенно твердо и как-то просто, словно показывая с жуткой откровенностью, что Ия ни о чем не жалеет, никого ни в чем не винит, и абсолютно спокойно принимает всё своё прошлое и всю свою жизнь до последней минуты. От голоса этого по телу Лады разлилось какое-то удивительное тепло умиротворения и, наверное, совсем чуть-чуть, светлой зависти, что сама она так не умеет и никогда не умела, вечно занятая внутренней войной с самой собой, что бы ни делала, что бы ни происходило в ее жизни. А Ия меж тем всё продолжала. - Дралась, конечно, только так... Когда за имя из двух букв дикой дразнили. Тут уж я не стеснялась, знала, что за это оскорбление учителя меня оправдают... Хотя теперь думаю, что мне просто скидку делали, как девчонке – и хвала Империи, я тогда этого не понимала! Сейчас на своих ребят из второго класса смотрю и поражаюсь, неужели и я такая же была? Оторви и выбрось… Те обзывают - я бросаюсь, не пощечиной – кулаками, как мальчишка, как они. Ни в чем от них не хотела отставать. В пятнадцатом, знаешь, как-то сильнее эта разница между мужчиной и женщиной, здесь у нас мягче. Да и возраст не тот уже, когда будешь кому-то что-то доказывать с пеной у рта. Хотя в итоге всё равно отомстили они мне, - выдохнула Ия, грустно улыбнувшись, - вернее, думали, что отомстили. У меня всё детство волосы были до пояса – вроде к лицу, а я их ненавидела, все отцу угодить пыталась, девочка же вроде как-никак... А он заметил всё равно только тогда, когда выстригать пришлось – одноклассник мой, что позади меня сидел, дурной такой мальчишка, перед самым окончанием жвачку залепил, да смачно так. Здорово получил потом, - добавила она с недоброй веселостью, - и все, кто лишнего сказал, тоже. Но выстригать всё равно пришлось – уж я рада была, кто бы только представить мог… Я б налысо побрилась – им назло, - да нужды не было. - А отец что сказал? - Да что он скажет? - Махнула рукой Ия. - Какое ему дело до моих волос? И до меня… Хотя… Знаешь, было кое-что, во что я до сих пор поверить не решаюсь. Я когда заканчивала уже, буквально за полгода, отцу сообщили, что переведут в одиннадцатый квартал – мы же тогда в пятнадцатом жили, совсем недалеко от Прудов, чудесное местечко такое, во всем Среднем таких больше наверняка нет... Ну, я мысленно со своим вожделенным дипломом из этой школы и попрощалась, а он даже у меня не спросил ничего, просто уперся перед своим начальством, мол, до лета – никуда. Из-за меня, представляешь? Не было других причин. Я сама в это поверить не решаюсь, но не было у него других причин. Из пятнадцатого квартала, ясное дело, даже в одиннадцатый не хочется переезжать, но… не в этом всё-таки дело было. Мы с ним тогда, конечно, об этом не говорили – да и вообще ни о чем почти не говорили, - добавила девушка с мрачной усмешкой, - а сейчас и смысла нет поднимать то, что было… Хотя любопытно, конечно. Может, стоит попробовать его разговорить как-нибудь? А в одиннадцатом мы сначала прям возле второй больницы жили, ну, я рассказывала, уже, по-моему, да? – Лада утвердительно кивнула, не переставая дивиться рассказу Ии – а может, и не столько самому рассказу, а тому, что, уже столько времени проведя вместе с ней, всё еще не знает о ней таких, казалось бы, простых вещей. - У нас там было две комнаты, большие-большие, на пятерых бы хватило, а здесь три, хотя эти три меньше тех двух… Так ты же и видела, ты же была у меня. - Ия замолчала на мгновение, видимо, возвращая в своей памяти тот странный день, когда Лада неожиданно для самой себя так по-хозяйски взялась орудовать у нее на кухне, и чуть заметно улыбнулась. - Ну вот, я и в школу тогда устроилась работать, а там и переехали в ваш дом, спустя полтора года – а дальше ты знаешь всё. Лада лишь кивнула. - Странно, да? – Задумчиво произнесла она, нарушая, спустя несколько минут, воцарившуюся внезапно тишину. - У меня ощущение, будто мы тысячу лет знакомы, а на деле выходит, я о тебе почти ничего толком и не знала… Только придумываю всё – и вроде совпадает, а вроде и не всегда, - потупилась она грустно, вспоминая День Славы Империи, - а я так пугаюсь, если не совпадает… - А мне кажется, мы друг друга знаем лучше, чем кто бы то ни было, - улыбнулась Ия, щекоча своим дыханием щеку Лады, - не друг о друге, а друг друга – это ведь такие разные вещи. Остальное – только любопытство… Ты ведь, зная, какой человек, можешь и не знать, что с ним было в прошлом, верно? А зная только, что с ним случалось когда-то, разве ты будешь знать, какой он есть сейчас? То, что было когда-то, и вполовину не так важно, как то, что мы имеем на данный момент – внутри себя… Мне вот очень нравится, какая ты – сейчас, со мной. И нравится узнавать новое из таких вот внезапных разговоров – но они едва ли уже что-то решат в моем к тебе отношении. И, знаешь, не нужно «пугаться, если не совпадает», мы разве не для этого говорить умеем? И пишем то, что пишем... – Она снова улыбнулась, взглянув на почти уже завершённый плакат, и снова обняла Ладу, зарывшись лицом в волосы, рассыпанные по ее плечам. ***

My, my, I tried to hold you back but you were stronger Oh yeah, and now it seems my only chance is giving up the fight And how could I ever refuse I feel like I win when I lose* [*Англ. «Я пыталась сдержать тебя, но ты был сильнее И, кажется, сдаться – мой последний шанс Да и как я могу отказаться? Проигрывая, я чувствую себя победителем» (пер. автора) Из песни группы ABBA – “Waterloo”]

- Приехали. - Негромко произнес Алексис, скользя взглядом по автомобильным зеркалам. И как он что-то вообще видит в такой темнотище? – Постой, Пан, не выходи пока. – В синеве его внимательных глаз таилось что-то странное, смесь тепла и настороженности, к которым, наверное, пора уже было бы и привыкнуть, но почему-то всё никак не привыкалось. Алексис вышел из машины, впуская внутрь холодный воздух с роящимися в нем колючими снежинками, и едва уловимым движением огляделся по сторонам, набирая комбинацию цифр на маленьком экране сбоку широких ворот. На несколько минут скрылся внутри, затем вернулся к машине и, скинув верхнюю одежду на пассажирское место подле себя, снова уселся за руль. Миновав ворота, ведущие на частную территорию, и проследив, как они снова затворяются, Алексис ловко завел машину в подземный гараж под небольшим двухэтажным домом и снова одним лишь нажатием кнопки пульта запер все отворенные двери. Замки как на военном полигоне, что они там такое прячут? - Теперь всё, - просто выдохнул он, - выбирайся, будь как дома. Нет, - молодой человек вдруг перебил сам себя и замер, словно задумался на мгновенье, споря с собственным мыслями, - не будь как дома. Будь собой. Немного ошарашенный (а впрочем, это состояние не отпускало мальчишку на протяжении целого дня) таким заявлением, Пан вопросительно взглянул на Алексиса, но тот, кажется, не захотел замечать его взгляда. Да что с ним происходит сегодня? Подобных слов Пану вообще никогда и ни от кого не доводилось слышать, даже от Марка, а уж с Марком о чем они только ни позволяли себе говорить. - Да, Мастер… - рассеянно кивнул он, закидывая на плечо свой рюкзак и безуспешно пытаясь оглядеться в темном помещении. - Святая Империя, Пан, давай сегодня без «Мастеров», - замотал темноволосой головой тот, судя по голосу, поморщившись, - просто забудь об этом всем – об Академии, Империи... Пусть до завтрашнего дня больше не будет Уставных инструкций? Не найдя, что ответить, мальчишка молча кивнул и последовал за Алексисом. Впотьмах они поднялись по узкой лестнице в дальнем углу гаража, после чего оказались в темной, давно не топленной комнате – не то гостиной, не то вообще кухне – этого Пану понять по смутным силуэтам мебели в сумраке плотно затворенных металлических жалюзи на окнах казалось решительно невозможно. Едва только дверь закрылась за ними двумя, окончательно погрузив комнату в темноту, как Пан почувствовал холодные руки Алексиса, обнявшего его поперек груди, и теплое дыхание чуть ниже своего белобрысого затылка. А еще он осознал внезапно, что совсем не знает, что делать теперь, и как это вообще возможно - «быть собой». Подумал, что никогда толком не понимал, кто он, какой на самом деле, да и вовсе, наверное, никогда таким не был, играя лишь предустановленную кем-то роль. Открытие это отозвалось в мальчишке каким-то отвратительно болезненным страхом, очень быстро, однако, снова заглушенным безумной странностью всего происходящего. «Просто забудь об этом всём» - Какого дикого мы творим? – Нервно усмехнулся Пан, закрывая глаза на все свои мысли, и повернулся лицом к Алексису, тотчас чувствуя его губы на своих губах. Что ж, оказывается, забыть обо всём было на деле куда проще, чем всегда думалось. Неудивительно, что они запрещают это – эмоции, любовь… Той бури, что поднялась где-то внутри мальчишки, хватило бы, как ему казалось, чтобы перевернуть весь мир – который, впрочем, и без того уже летел куда-то в тартарары, уводя землю из-под ног. Бури столь сильной, что могла бы без следа стереть с лица земли остатки цивилизации и раскрошить в пыль любые оковы, связывающие по рукам и ногам… Понимая каким-то остатком ускользающего здравого смысла, что теряет контроль над собой, Пан спешно вывернулся из этих объятий и едва не оттолкнул Алексиса, делая шаг назад, и не в силах почему-то оторвать от его лица испытующего взгляда широко распахнутых глаз. Словно током ударило – только совсем по-другому… - Прости, - почему-то произнес Алексис и, сделав пару шагов, щелкнул где-то на стене выключателем, заставляя Пана сощуриться от неяркого света, залившего помещение. Комната, в которой находились молодые люди, была неправильной, г-образной формы, и совмещала в себе и кухню, и столовую, и даже, пожалуй, гостиную заодно. Помимо главной входной двери по левую руку от Пана (видимо, той самой, над которой снаружи и располагается последняя уцелевшая камера), и двери в гараж, через которую они только что вошли, здесь была еще одна, простая межкомнатная дверь, а так же ниша с фантастической витой лестницей (созданной, очевидно, каким-то безумцем, потому что кому в здравом уме понадобится такая конструкция?), уходившей на второй этаж. Не веря своим глазам, Пан провел рукой по светлому дереву ступеней, разглядывая залитую неярким золотистым светом комнату и всё больше и больше поражаясь всему, что его окружает. О-хре-неть, да во всем пятом квартале даже дерева столько нет, сколько в одном этом доме. - Отец решил оформить дом «под старину», - отозвался Алексис, проследив взгляд мальчишки, - говорят, прежде, всё правда было так вот помпезно… - молодой человек пожал плечами, явно сомневаясь в правдивости собственных слов. - Мне как-то не представляется. Да и не нравится, слишком уж непрактично. Пойдем, покажу, где что. - Кажется, улыбнулся он впервые с момента их приезда – и то как-то ужасно измученно, устало и напряженно. – Здесь кабинет, – молодой человек отворил дверь в противоположной стене, представляя взору Пана маленькую, уютную комнату в темно-зеленых тонах – такую же странную, как и первая, - с письменным столом, тремя небольшими, но массивными шкафами, несимметричным диваном, похожим больше на больничную кушетку, и электрическим камином, какой Пану доводилось видеть только в общей комнате на первом этаже общежития Академии, – тут интересного немного... Шкафы: отца, Алберса и мой, хотя я всё равно своим не пользуюсь. Какой смысл копить все эти тонны макулатуры, да еще и на всеобщем обозрении, если все они тысячу раз влезут в мой комп? Ну, - снова пожал плечами молодой человек, - у каждого свои причуды, вот уж не мне судить, - усмехнулся Алексис снова как-то совсем невесело, - «под старину» так «под старину»… Там, - он топнул пяткой об пол, и Пан только теперь заметил на нем очертания люка, - винный погреб, но мы туда не полезем, ладно? Ну, только если захотим совсем ужраться, но меня за это убьют, не сходя с места. – Пан невольно хмыкнул от подобной постановки, не вполне понимая, о чем вообще идет речь, и, по всей видимости, слишком очевидно сбитый с толку таким огромным количеством впечатлений и невысказанных вопросов за такой короткий промежуток времени, и тотчас поймал на себе почти смеющийся взгляд Бранта. - Идём дальше? Туалет и душ внизу, где гараж, только направо с лестницы, а наверху спальни... Несмотря на свое ужасающее неудобство, витая лестница, каждым шагом грозящая разбить поднимающемуся лоб, привела Пана в какой-то неописуемый восторг – и кому только в голову пришло такие вещи создавать?.. Хотя, по большому счету, подобный вопрос можно было задать касательно практически любого предмета, который мальчишка встречал на своем пути в этом безумном доме – ничего похожего на него Пану не доводилось видеть даже в Высоком. Коридор-мансарда со смотрящими в темное небо окнами потолка на втором этаже соединял две маленькие спальни, обставленные почти одинаково стандартным набором мебели: широкой кроватью, парой прикроватных тумбочек да невысоким комодом с зеркалом. - Не знаю, что за гости у отца бывают, но семьей мы тут давно уже не собираемся, а раньше, конечно, ночевали… - смутно объяснил Алексис. - Дальняя комната была детской, это её не так давно переделали… Отец, конечно, думает еще достраиваться, но… - Ты вообще себя слышишь, а? - Перебил его совершенно бесцеремонно Пан, в голосе которого искрились нотки истеричного смеха. - Проклятые вы мажоры, Лекс, – он больше не сдерживал этого смеха, плечи его вздрагивали, - ненавижу Высоких. Ты вообще понимаешь?.. – Никаких подходящих слов, чтобы описать своих чувств, у мальчишки не находилось, он лишь стоял, запустив пятерню в светлую челку, и сдавленно смеялся, сокрушенно покачивая головой. - Э? – Алексис, чуть качнув головой, вопросительно уставился на Пана, замерев возле открытого комода (тоже, чтоб его, полностью деревянного, да еще и с декоративной резьбой), в котором что-то искал. - Да пошло оно всё… За один этот дом можно весь пятый квартал купить. И четвертый в довесок… - ни капли злобы, лишь смех бессилия сотрясал плечи Среднего. Алексис тем временем, стягивая форменный пиджак, выцепил из шкафа бежевую водолазку. - Может, и третий еще заодно. Да уж, понятно, почему говорят, что хоть ты тресни, а Высокими не становятся, а только рожда… - почему-то от вида переодевающегося Алексиса слова вместе с истеричным смехом встали поперек горла, - …ются. - Тебе какую-нибудь одежду дать? – Словно вообще не слышал его слов. За одну только эту непринужденность в его голосе Алексиса иногда до жути хотелось удавить. - Нет, спасибо, - неожиданно флегматично отозвался мальчишка, рассматривая невидящим взглядом светлые обои где-то позади молодого человека. Щеки отчаянно горели. С этим миром определенно что-то не так. - Мы пить сегодня будем? – Вопросительно взглянул на мальчишку Алексис, когда, спустя немного времени, они стояли внизу, в закутке кухни, и Высокий, решительно заявивший, что умирает от голода, уже принялся разбираться с какими-то продуктами из холодильника. - Что? -  Алкоголь, - отозвался тот, потом пояснил, увидев, что вопрос в глазах мальчишки не исчезает, - знаешь такое слово? - Нет, - хмуро ответил Пан, в очередной раз чувствуя себя последним кретином. Да что ж за день-то такой сегодня? - И правильно, оно под таким запретом, что даже из Высоких мало кто знает, - почему-то очень тяжело выдохнул Алексис, - это такая дрянь, выпив которую начинаешь творить дикие знают что.   - О, это я и без алкоголя умею, - жизнерадостно отозвался Пан. Кажется, состояние тихой, затянувшейся истерики отпускать его не собиралось. Алексис только хмыкнул. - Так как? Не страшно? - Мне после всего увиденного и услышанного сегодня уже ничего не страшно. - С мрачным, ироничным безразличием качнул головой Пан. Алексис присел на корточки перед открытой дверкой кухонного гарнитура, выбирая, судя по выражению его лица, не то меньшее, не то большее из возможных зол, потом выглянул, улыбаясь снизу вверх: - Считай, что сегодня просто вечер чудес из другого мира. Короче, есть крепко, но омерзительно, есть прилично, но не крепко. - Пану подумалось в этот момент, что в человеке, которого он видит перед собой теперь, нет ни капли общего с тем, кого он узнал в последние дни мая на широком плацу у Дома Управления. Даже внешне – потому что тот человек не умел так улыбаться. - Приёём… - Тихо напомнил о заданном вопросе Алексис, кажется, едва сдерживая смех. - «Крепко?» - Непонимающе переспросил Пан, витая в своих мыслях где-то далеко. - Ладно, пусть будет так, - ответил, кажется, сам себе молодой человек, доставая тёмную бутылку. - «Вечер чудес»… предупреждать хоть надо, а то я от твоих сюрпризов скоро шарахаться начну… – проворчал Пан, отмечая про себя, что к Алексису на смену этой жуткой мрачной усталости начинает, кажется, возвращаться обычная непринужденность, а нервозность, слишком очевидная по приезду сюда, постепенно отпускает его. - Я все-таки не перестаю тебе поражаться, Пан, - сокрушенно качнув головой и мягко улыбнувшись, молодой человек принялся вскрывать плотно запечатанную бутылку, - каждый раз, что бы ты ни говорил или ни делал... Просто фантастика. Держи, - он протянул мальчишке странную, равно изящную и нелепую стеклянную посудину с темно-бордовой жидкостью, заполнявшей ее не более чем на четверть, - его пьют из фужеров – причем раньше, похоже, даже из разных пили, в зависимости от сорта, наверное… Еще одно новое слово из мира Высоких. Интересно, сколько их таких в голове этого парня, о существовании которых Пан даже не подозревает? Это поэтому он сегодня так не похож на себя, что он из другого мира? И вот как после этого перестать чувствовать себя хронически ущербным? Или это потому, что ему странно было показать этот мир Пану?.. - С Днем Рождения, - улыбнулся Алексис, легко касаясь зачем-то своим фужером фужера в руках мальчишки. Тихий звон соприкоснувшегося стекла словно повис на несколько секунд в воздухе. - Ооо. Проклятье, Алексис… - Пан тихо рассмеялся. Провалиться Империи, откуда он помнит? - Проклятье, спасибо. – Это всё, что, из-за этого?.. - Я уже понял, что ты забыл, - снова улыбнулся Алексис с деланным укором в голосе, - я столько дат и встреч подогнал и переставил, что б быть сегодня здесь, а ты забыл. - Вспомнишь тут…. - Пан нюхнул жидкость в фужере, нелепо большом для количества его содержимого, и чуть нахмурился. - Так что это? - Вино. После первого глотка мальчишка сморщился – как вкус может быть одновременно и кислым, и сладким и словно бы жгучим? - однако радикально заявлять, что пить это невозможно, не стал. - Вообще это как раз «прилично, но не крепко», - вскинул брови Алексис, наблюдая изменения в лице мальчишки, - я решил, что для первой пробы другого наливать не стоит. - Почему? – С искренним интересом спросил мальчишка. - Потому что ты мне живой нужен, - хмыкнул Алексис, - так что пей аккуратно. - Ну правильно, сначала надо заинтриговать… - Снова проворчал Пан. - Легко тебе, ты ко всему этому привык… - Откуда ты знаешь, что мне легко, а что нет? – Горечь в тихом и снова вдруг ужасно изможденном голосе Алексиса на мгновенье обескуражила Пана. - Видишь, из какого я мира? Высокие – это не Академия и не Устав, Пан, Высокие – это пожизненное молчание о своих – и чужих - бесчисленных тайнах. А с тобой я как будто по обрыву иду с завязанными глазами, на ощупь, и каждый раз не знаю, какое слово сказать, чтобы ты меня услышал и понял хоть сколько-то правильно. Дело не в работе, и даже не в том, что вся моя жизнь за несчастные несколько месяцев раскололась на куски – дело в том, что я до смерти устал, что не могу лишний раз посмотреть на тебя, не то что коснуться тебя или заговорить с тобой, устал бояться, постоянно, каждый миг, приходя из дома на работу и возвращаясь с работы домой, что могу потерять контроль над тем, что происходит, устал постоянно сводить себя с ума мыслями о том, как могло бы быть – и никогда не будет… Я думал, ты орать будешь, когда увидишь это всё – с твоим-то чувством справедливости… Но, если здесь единственная возможность быть с тобой – не с кадетом, не со Средним, а с тобой, - то плевать я хотел на все эти тайны и на то, кто что подумает…– Глаза Алексиса полуприкрытые, смотрящие куда-то в пол, странно блестели, а пальцы, нервно крутящие нож, едва заметно дрожали. - Я тебя тоже люблю, Алексис Брант, - тихо выдохнул Пан, вынуждая молодого человека встретиться взглядом со своими, чистыми и чересчур взрослыми для пятнадцатилетнего паренька, глазами. Прежде этого момента он никогда и подумать не мог, что Мастер, вечно холодный и острый как сталь, способен краснеть так безудержно жарко, - и ты представить себе не можешь, как меня бесит это ощущение. Но я буду повторять это тебе, пока ты, наконец, не начнешь мне верить. И пока не дождусь от тебя ответа. Алексис беззвучно рассмеялся, качнув головой и кусая тонкие губы, и уронил лицо на ладонь.