Непокорëнные

Wedding bells ain't gonna chime With both of us guilty of crime And both of us sentenced to time And now we're all alone* [*Англ. «Не будет звона свадебных колоколов, Мы оба виновны в преступлении, Мы оба приговорены ко времени, И теперь мы совсем одни» (пер. автора) Из песни группы Placebo – Protect me from what I want]

Когда фургон остановился и Мессель с Лоу помогли девушкам выбраться, те быстро узнали главный плац Среднего Сектора в девятом квартале. Странно, когда Лада думала об аресте, ей представлялись крики, наручники и едва ли не наряд охраны, на деле же всё оказалось совсем иначе – тихо и удивительно просто. Двое мужчин шли по обе стороны от девушек, всё еще не отпускающих крепко сцепленных ладоней, тот, кто был за рулём, так и не показался из машины. На залитом солнцем высоком крыльце Дома Управления Лада вдруг почувствовала ужасную усталость, словно ноги – да что там, всё тело – разом налились свинцом и стали невыносимо тяжёлыми, и поняла, что ждёт только одного, ждёт, что бы всё это поскорее закончилось. В Доме Управления Средним Сектором было красиво: широкая лестница, устланная светлым ковром, вела из просторного, безлюдного холла на второй этаж, расходясь пролётом на две более узкие; высокие стеклянные двери отделяли от него два коридора на первом этаже. Девушек пропустили в первый и повели какой-то бесконечной, петляющей дорогой, которую Лада, как она ни старалась, едва ли смогла запомнить. Душная зала, залитая закатным солнцем, в которую двое попали через несколько минут, была небольшая, несмотря на то, что её пол поднимался тремя широкими ступенями от одного угла к противоположному. Возле одной из стен в центре стояла небольшая кафедра, в другом, возле окон, заливавших помещение тёплым солнечным светом, - ряды пустующих скамей. В третьем – нечто наподобие большой клетки из перекрещенных металлических прутьев. Едва только девушки оказались внутри нее, Ия обняла Ладу, на мгновенье опустив голову ей на плечо, потом чуть отстранилась. - Вот и всё, да? – Прошептала она и улыбнулась, не отрывая своего взгляда от бледного лица Лады, улыбнулась широко, мягко и очень устало. – Знаешь, даже если всё должно было пойти не так, я рада, что мы вместе… - Тишина в зале. – Громко произнес голос, заставляя девушек повернуться на звук. За кафедрой напротив «клетки» стоял, неизвестно, откуда взявшись, пожилой мужчина в темно-синем двубортном пиджаке, по правую руку от него на одной из длинных скамей сидели Грегор Мессель, Альберт Лоу и еще какой-то человек, разглядеть которого Ладе из-за слепящего вечереющего солнца толком не удалось. – По определённым Уставом правилам судебного следствия… Что он говорил дальше, девушка уже практически не слушала – да и какой смысл, если и так всё понятно? – смотрела на пустой зал, просторы главной площади за окном, на стоявшую совсем близко к ней Ию… На непослушные тёмные волосы, выбивающиеся из-под как всегда лихо сдвинутой на затылок шляпки, на серый плащ, накинутый поверх такого же серого платья, на чуть пухлые пальцы, сжимавшие её собственные, тонкие и холодные, на обрамлённые тёмными ресницами глаза и нежные губы… Смотрела, словно видела всё это в первый раз, пока та, не почувствовав её взгляда не обернулась и не вспыхнула румянцем, чуть улыбнувшись. «… Лада Шински, урожденная Карн, Средняя, семнадцать лет и одиннадцать месяцев, обвиняется в неповиновении Уставу Великой Империи – осознанно, преднамеренно и долгосрочно, что проявлялось в открытой и крайне вызывающей эмоциональной нестабильности, в преступной, недостойной Среднего гражданина Империи связи со своей сообщницей Ией Мессель, приговор которой будет озвучен ниже. Кроме того, Лада Шински, урожденная Карн, обвиняется в попрании чести Империи и Всеединого Управителя кощунственными высказываниями, не имеющими под собой никаких оснований и отрицании святости Устава. Отягощающим обстоятельством в деле Шински единогласно поддержано решение принять факт ее вступления в брак с Карлом Шински (брачный договор номер 60335498 от 3 сентября) и зачатия ребенка (клинический акт номер 085174 от 28 декабря). Ия Мессель, Средняя, восемнадцать лет и четыре месяца, на соответствующих основаниях обвиняется в неповиновении Уставу Великой Империи – осознанно, преднамеренно и долгосрочно, что проявлялось в открытой и крайне вызывающей эмоциональной нестабильности, в преступной, недостойной Среднего гражданина Империи связи со своей сообщницей Ладой Шински урожденной Карн, приговор которой был оглашен выше. Кроме того, Ия Мессель обвиняется в попрании чести Империи и Всеединого Управителя кощунственными высказываниями, не имеющими под собой никаких оснований, отрицании святости Устава и чтении недозволенной литературы. Отягощающим обстоятельством в деле Мессель считать, во-первых, Высокое происхождение её отца, бывшего рейдера, отставного в наблюдении Грегора Мессель, во-вторых, должность старшего учителя, якобы дающую ей полномочия нести антиправительственную агитацию среди малолетних учеников школы. В заключение озвученных фактов, было вынесено на обсуждение и единогласно поддержано следующее решение: Лада Шински, урожденная Карн, и Ия Мессель приговариваются к заключению в исправительном заведении №1, лечению психозов и эмоциональной нестабильности и возвращению в русло Системы. Учитывая отягощающие обстоятельства обеих обвиняемых, был так же вынесен запрет на прием любых посетителей, включая близких родственников, общение с прочими пациентами и друг с другом с возможностью досрочного пересмотра дел обеих подсудимых в случае улучшения их психического здоровья…» - В утиль. - Едва слышно прошептала, ни к кому не обращаясь, Ия, пристально глядя на мужчину за кафедрой. Губы девушки кривила нервная и очень недобрая улыбка, которую она даже не пыталась скрыть. – Ты слышала, Ладушка, они не назвали сроков? Нам отсюда уже не выбраться… И как же давно, интересно, они планировали эту тупую постановку? Так вот, значит, как это – «ликвидировать». Ия права, да всем ведь и так понятно, что озвученные слова – приговор не к заключению, но к тому, что зовется «ликвидацией», и невозможно никаких «досрочных освобождений». Просто однажды они обе перестанут существовать – не в настоящем и будущем, но и в прошлом, которое все – мама, папа, Карл, Рона с ребятами, Нина и Вея – как-то сами собой забудут. Да что там, сам этот приговор и так ничего не значит, пустые слова для видимости судебного процесса. А они обе на самом деле уже не существуют… - ...А как же последнее слово? – Громкий, нервно-звонкий голос Ии словно ножом прорезал духоту зала заседания, выдёргивая Ладу из мутного омута этих мрачных размышлений, как только монотонный голос, зачитывающий эти страшные, но почему-то совсем не пугающие слова, наконец, замолчал. - Что? – Впервые комендант обратил к девушкам свой взгляд, словно только что вообще заметил их присутствие в помещении. - Устав Святой Империи, редакция для Среднего Сектора, - отчеканила Ия громко и холодно, - Раздел третий, глава пятнадцатая, «О судебных делах». По итогам следственного разбирательства и вынесенного вердикта даже Средние имеют право на последнее слово. Хотя обычно не знают об этом. – Лада заметила мурашки, заставившие тонкие волоски на руках Ии встать дыбом, и почувствовала, как покрывается ими сама – с ног по спине, до плеч и пальцев рук. Какой же все-таки невероятной силой обладала эта девушка, что стоит теперь возле нее! Стоит, быть может, в последний раз… - И что же Вы собираетесь сказать? – Нет, не может быть, чтобы это была насмешка в таком безразличном, почти скучающем голосе коменданта. - Только то, что все мы люди, - Ия обратила свой твердый взгляд в почти пустой зал, по очереди в глаза каждого из сидевших напротив неё мужчин, и голос ее зазвучал четко, спокойно и решительно, - и все мы равные. Равные не как Средние, но как люди - и как люди все мы разные. В этом наше счастье и наша суть. В чем мы виноваты - в том, что любим? Что посмели думать, говорить и любить вопреки вашему лицемерному порядку? Гори он огнем, если ради него мы должны сжать зубы и умереть бесчувственными чурбанами. Гори он огнем, если ради него мы должны сломать себя и притвориться чьими-то вещами, пустышками, мертвецами. Мы люди, чтоб вам провалиться, даже если все будут это отрицать, мы люди и навсегда ими останемся, как бы вы ни придумали нас травить. Кто будет людьми, если нам запрещено ими быть? Кто будет любить, кто проживет за нас наши жизни, если не мы сами? Вам мы этого больше не позволим. - Разумеется, не позволите, - холодно и спокойно отозвался комендант, кивнув охране. Дверь «клетки» отворилась, и девушек, по-прежнему крепко сжимавших ладони друг друга, вывели из зала в боковую дверь, которую до этого момента Лада даже не замечала. - Знаешь, почему не страшно? – Шепнула в последний момент Ия, обжигая ухо Лады горячим дыханием. – Потому что мы правы. И все это знают. *** Когда Пан проснулся, солнце нещадно светило прямо ему в лицо. Удивительно, но спать не хотелось, несмотря на то, что до будильника, призванного поднять его в десять утра к субботнему собранию в молельном доме, оставалось еще почти полчаса. По комнате из приоткрытой форточки ходил сквозняк, но воздух был уже совсем тёплым и пах как-то по-весеннему, апрелем, хоть на календаре еще оставались февральские дни. На соседней кровати, закинув руки за голову, дрых Антон – удивительное дело, но Пан едва ли мог вспомнить, когда последний раз просыпался раньше него или ложился позже. Видимо, это какая-то специальная черта Высоких – уметь спать по четыре часа и не чувствовать себя после этого протухшим овощем. Интересно, что Антону снится по ночам? В голову сразу полезли какие-то дикие глупости, и мальчишка, едва сдерживая приступ хохота, уткнулся лицом в подушку. Спасибо, но он не хочет этого знать, ему своих хватает выше крыши. Мдааа, нашёл, о чём думать с утра пораньше… А если серьезно, то давно уже он не просыпался по утрам в таком хорошем настроении – да хотя бы вообще в нормальном настроении, а не с желанием не просыпаться вовсе. Повода для этого, по большому счёту, не было, несмотря на то, что впереди ждали полтора почти полностью свободных выходных дня, а что с ними делать, мальчишка толком еще не придумал: в Средний ехать – это неизбежный разговор с Марком. Надо, конечно, но стрёмно. Как-нибудь в следующий раз. В Высоком оставаться… Алексиса фиг куда вытащишь, он и без того весь вчерашний день был дёрганый, будто на поезд опаздывал, с Колином теперь вообще непонятно, что делать… Не с Антоном же сидеть целый день, да еще и в такую чудную погоду. Ладно, всегда же можно, как и в Среднем когда-то, отправиться куда глаза глядят в поисках «неисследованных территорий», где он никогда раньше не был. Заодно взять с собой форму, раз так и так вечером собирался дойти, наконец, до большого спортивного зала… Сладко потянувшись, Пан вылез из-под одеяла, оделся и, закинув в рюкзак смену одежды и какие-то еще мелочи, тихо выскользнул из комнаты. В общежитии было людно – и в коридорах, и в столовой, и на проходной – впрочем, как и всегда по утрам в субботу, когда все, вне зависимости от расписания занятий, вместе, словно муравьи в муравейнике, управляемые единым разумом, отложив свои дела, собираются и стекаются в одно и то же место. Здесь, на территории Высокого Сектора, ежесубботние собрания в молельном доме, к которому были прикреплены кадеты Академии, для Высоких и Средних проходили раздельно. Вернее даже было бы сказать, что существовало два разных молельных дома, прикреплённых к Академии: один - для Высоких, другой – для Средних. Не удивительно в общем-то, учитывая, насколько сильно, должно быть, рознятся их тексты… Вообще над всей этой религиозной мишурой Пан никогда особенно не задумывался, принимая её как некую данность, которую не выбирают – тот же Устав по сути, только переложенный на другой лад. Трата времени, конечно, но от нее никуда не деться, всё равно что сказать, что не хочешь ходить в школу, потому что тебе там не интересно. Сегодня, однако, острое нежелание встречать на собрании всех своих знакомых пересиливало все прочие чувства, отчего Пан еще долго просидел в столовой, листая новости социальных сетей, в очередной раз пытаясь не думать ни о чем, что тревожило его уже так долго. Потом, наконец, поднялся и, подхватив рюкзак, направился к молельному дому, располагавшемуся в двух кварталах от Академии. Если пройти еще пару кварталов дальше, упрёшься в стену и восточные ворота, связывающие Высокий Сектор с объездной автострадой Среднего… А на улице было солнечно и тепло, только это сейчас почему-то совершенно не радовало. Удивительно всё же, как стремительно падает настроение, если возвращаться из собственных мыслей к окружающей его реальности, в которой, хочешь – не хочешь, приходится как-то жить. Какой же ты всё-таки идиот, Пан, когда же ты уже поймешь, а, главное, признаешь, что у тебя нет ни единого малейшего шанса на исполнение твоего желания? И не имеет никакого значения, где и что ты будешь делать сегодня, завтра, через неделю… Ничего не изменится, хоть ты об стену расшибись. В лучшую, разумеется, сторону не изменится… Святая Империя, как же ему всё это надоело. Всё, в этом главная загвоздка. Весь мир. Вся его суть. Потому что выхода нет, как ни крути… Не сломают тебя, так сломаешься сам. И, чем лучше ты относишься к человеку, тем хуже в итоге ты можешь ему сделать, тем сильнее подставишь его под удар. А главное, кому скажи, сразу ответят, что тебе ж пятнадцать, это всё возрастное, это глупости, это пройдёт… Вырастешь – поймёшь, что всё на самом деле нормально. А если не пройдёт? (Опять это проклятое «а если?») Нет, серьезно. Если не пройдёт? Вырасти, жениться, упахаться на работе и сделать вид, что ты как все, ты нормальный, что так всегда и было, что никогда не был живым? Никогда не чувствовал, не любил и не хотел удавиться от всего этого? Только делать вид тогда нужно уже сейчас – полгода назад нужно было делать вид, а теперь поезд ушёл, теперь остался только тот треклятый вопрос: «а дальше-то что?» А ничего. Дальше – ничего. Дальше по кругу – не сломаешься сам, так сломают тебя. А если «пройдёт» только у кого-то одного из них – тогда что? Если у кого-то «пройдёт», а у кого-то нет. «Пройдёт», слово-то какое идиотское – мимо, что ли пройдёт? Мимо уже не пройдёт, поздно… А, может, он вообще не хочет, чтоб у кого-то что-то «проходило», может, ему так хорошо? С чего он вообще должен этого хотеть? Нет, а правда, лучше же, чем не чувствовать вообще ничего, будучи нормальным… А ведь кадеты, все как один в идентичной чёрной форме, стекающиеся одной и той же тропой к молельному дому, и правда похожи на муравьёв. Откуда они взялись, Пан, полностью поглощённый собственными недобрыми мыслями, понять не успел. Два рейдера со здоровой овчаркой – кажется, именно рейдера, а не коменданта ВПЖ, чья форма была так похожа на их. Различать их было всё еще слишком сложно, даже изучая все эти иерархии в Академии, однако кое-что во внешнем виде двоих не позволяло их перепутать ни с кем: лица мужчин были наполовину закрыты черными платками, так, что виднелись лишь глаза, хотя у второго и глаза было видно с трудом из-за надвинутого низко капюшона. Пан слышал, что многие рейдеры, выполняя задания («по зачистке», можно было бы продолжить негласно) среди гражданских, носят такие платки, желая скрыть свои лица и оставаться в дальнейшем неузнанными, однако в живую мальчишке этого видеть никогда не доводилось – а выглядело это, признаться, жутковато. - Пан Вайнке? – Глухо произнес тот, что был выше и стоял ближе к кадету. Голос говорившего, и без того низкий, тонул в ткани платка. Тот лишь кивнул. Не нужно было даже оборачиваться, чтобы заметить и понять, сколько взглядов было обращено сейчас на них троих. – Следуйте за нами. Внутри что-то похолодело, замерло… и ухнуло вниз. Глупо было бы спрашивать себя, что случилось, но ноги идти категорически отказывались, словно онемев. - Но… - Рейдерам сопротивляться бессмысленно, это и трехлетний знает, Пан и сам едва ли смог бы объяснить, что хотел сказать или спросить, - говорили в нем, скорее, растерянность и накативший внезапно страх, льдом сковавший всё тело. Странно, как может черепная коробка быть разом и такой пустой, и переполненной какими-то разодранными ошмётками мыслей? - Выполнять без вопросов, - рыкнул тот, сжимая сильные пальцы на его плече. Всё вокруг словно исчезло, непослушные ноги вдруг сами повели туда, куда направился рейдер. Второй, в капюшоне, с собакой на широком поводу, шёл с другой стороны, по правую руку, на пару шагов позади. Тишина, опустившаяся, оказывается, на двор Молельного Дома, внезапно оглушила Пана. Перед глазами предательски темнело. Бесчисленное множество вопросов носилось в голове, сминая друг друга. Кто? Куда? А как же?.. Наверное, единственный вопрос, которого не было в этом жутком месиве – «Почему?» Это мальчишка и так знал слишком хорошо. Машина – такого же, как и форма мужчин, грязного желтовато-зеленого цвета фургон с решетчатыми окнами – стояла чуть дальше за входом на территорию молельного дома, за рулём, кажется, ждал еще один человек. Отворив тяжелые двери кузова, второй из конвоиров проворно забрался внутрь и, подхватив Пана под локоть, словно какую-то вещь легко и бесцеремонно втащил внутрь фургона. Потом, промедлив полминуты в ожидании запрыгнувшей вслед за ними овчарки, закрыл двери на тяжёлую щеколду и постучал в закрытое решеткой окошко, смежное с кабиной водителя. Первый, очевидно, уже успел занять пассажирское место в ней, потому что машина, чуть дёрнувшись, тотчас тронулась с места. Мужчина едва уловимо потрепал пса по холке, опустился на металлическую скамью возле слабо соображающего Пана и очень тихо произнес, стягивая на шею черный платок: - Прости, что пришлось тебя так напугать, это было необходимо. - Синие глаза встретились с широко распахнувшимися серо-зелеными. – Я принимаю твоё предложение. – Улыбка Алексиса Бранта, измученная и изможденная, сквозила теплом и смущением.