Хрустальное сердце

Господин Тарковский сидел в кресле у огня, хотя на улице стояла цветущая весна, в своем очень богатом доме, в гостиной, обставленной со вкусом разными драгоценными старинными вещами, которые он привозил с путешествий. Но все эти удивительные предметы, статуэтки, вазы, украшенные золотом, серебром музыкальные восточные шкатулки, картины, персидские ковры, не радовали и не грели душу хозяина. В доме господина Тарковского всегда было холодно, сыро, и поэтому даже летом хозяин велел слугам разжигать огонь в камине. Он понимал, что на самом деле холодно не в доме, но холодно душе. Тарковский унаследовал от родителей огромное состояние, титул, а также был владельцем крупного банковского предприятия. Одним словом он был сказочно богат, удачлив в финансовом деле, но не умел разумно распорядиться деньгами. Он успешно тратил деньги направо и налево, пытаясь таким образом согнать одолевающую скуку бесконечными, быстрыми, утомляющими его самого, развлечениями. Что касается семейного состояния, то подходящей, постоянной жены, которая изменила бы его в лучшую сторону, он так и не нашел. Тарковский ухаживал за многими женщинами, но все они жаждали заполучить лишь его деньги, а не сердце. Сидя минут двадцать в каком-то глубоком раздумье, Тарковский покуривая трубку смотрел на пылающие языки пламени в камине. Он выглядел уставшим, хотя никакого физического напряжения ему не приходилось испытывать. Казалось, он устал от жизни, устал от одного и того же дня, который повторялся бесконечно, устал от прогулок, от сидения у камина и воспоминаний, в которых тоже ничего светлого нельзя было различить. Просидев еще минут двадцать в раздумье, господин Тарковский, судя по всему, пришел к какому-то умозаключению, так как отложил трубку, выпрямился в кресле и позвонил в колокольчик, на сигнал которого явился старый, видимо, давно и преданно служащий в этом доме, слуга и учтиво поклонился. — Чего изволите, господин? — Позови ко мне Мелиссу, — распорядился господин Тарковский. Слуга почему-то удивился. — Мадемуазель Мелиссу?! — осмелился переспросить слуга. — Да-да, голубчик, именно мадемуазель Мелиссу. Почему ты так удивляешься? — раздраженно отозвался господин Тарковский. Слуга пожал плечами. — Ну, потому что вы так редко изволите видеть ее, господин. Господин Тарковский гневно насупил брови. — Не твое дело! Зови скорее! Мне срочно нужно с ней поговорить! — раздраженно кинул хозяин. — Слушаюсь. И слуга удалился. Та, кого господин Тарковский велел немедленно позвать, не так быстро явилась в гостиную, как слуга: видимо, она находилась в одной из самых отдаленных комнат дома. Господин Тарковский облокотился о ручку кресла и вновь погрузился в тяжелые мысли, так что не сразу обратил внимание на то, как отворились двери. — Вы меня звали, Александр Николаевич? Господин Тарковский, наконец, поднял голову и окинул взглядом вошедшую. — Да-да, я звал тебя, — как-то не сразу отозвался господин Тарковский. — Проходи, не бойся. Я тебя не обижу, — добавил он, увидев, что девочка нерешительно топталась у порога. Девочка, которую звали Мелисса, склонилась в учтивом поклоне и, грациозно выпрямившись, подошла ближе к креслу господина Тарковского. Это была еще совсем маленькая, не достаточно высокая для своего возраста маленькая девочка лет 10-11. Девочка обладала бледным, почти белым, мечтательными ясно-голубыми глазами, которые, казалось, всегда внимательны были устремлены на определенный объект, что предавало детскому личику порой недетское выражение, а также густыми темными каштановыми волосами. На Мелиссе было дорогое красивое голубое платья. И каждый элемент ее наряда был подобран со вкусом. Опекун Мелиссы никогда не жалел денег на наряды, разные развлечения для своей подопечной, но не потому, что заботился а любил девочку, но из какого-то чувства долга, про который не знала сама Мелисса. Мелиссе было известно только, что она сирота; что Александр Николаевич взял ее в своей дом по просьбе одного своего друга-врача. Мелиссе тогда был всего лишь год, и, соответственно, она не помнила, что произошло с ее родителями. На расспросы об их судьбе девочке отвечали, что родители оставили ее и уехали далекую страну, расположенную на другом континенте, а их имена остались неизвестными. Приняв Мелиссу в доме, господин Тарковский нанял девочке лучших няню, гувернантку, учителей, выделил, не глядя, круглую сумму на ее нужды, желания — все, что угодно, но сам не проявил никакого участия в судьбе подопечной. Александр Николаевич не выносил бег и крики детей, а потому отдал в распоряжение маленькой Мелиссе большую часть дома, где бы она могла играть, но запретил без его собственной воли показываться девочке ему на глаза. Так и вырастала Мелисса, словно тепличный цветок, без любви, внимания и поддержки близких друзей. Она, словно принцесса, находилась в вечном окружении нянек, гувернанток, но как-то спокойно воспринимала свое одиночество. Мелисса ни на что не жаловалась, не проявляла излишних эмоций. Нравоучения нянек и гувернанток девочка выслушивала с какой-то молчаливой небрежностью, что помогло наставнице понять: Мелиссе не может прийти в голову прыгать по ступеням, съезжать по перилам, кричать, баловаться и врываться без спросу в кабинет хозяина. Последнего Мелисса удостаивалась чести видеть где-то раз в три-четыре года, но эти встречи не приносили ей ничего нового. Мелисса была очень спокойным ребенком. Она вела такую тихую незаметную жизнь, что господин Тарковский поневоле и забыл о существовании своей подопечной. Но сегодня что-то заставило Александра Николаевича позвать Мелиссу в свою гостиную. — Как ты себя чувствуешь? — задал свой первый вопрос господин Тарковский. — Хорошо, Александр Николаевич, не болею, — ответила девочка. — Тебе здесь хорошо живется? — Я благодарю вас за все. Меня кормят, одевают, со мной занимаются учителя. А большего мне не нужно. Господин Тарковский как-то по-новому посмотрел на подопечную, которая стояла неподвижно у камина. Ни одна черточка лица ее не менялась, но глаза выражали какую-то едва заметную, тихую мольбу. Что-то мучило девочку изнутри, но девочка боролась со своими эмоциями. Хозяин догадывался, чего не хватало маленькой Мелиссе, и совесть неприятно кольнула ему в душу. «Какое странное маленькое существо! Откуда у этой деточки столько выдержки? Я ведь знаю, чего тебе не хватает. Бедное дитя…» — подумал про себя Александр Николаевич и удивился своим мыслям. — Ты никогда ни на что не жалуешься, ничего не просишь. Откуда ты только взялась? — вздохнул господин Тарковский. — Скажи же мне прямо: тебе необходима поддержка, любовь. А я… Я не в силах помочь тебе. Я черств и не люблю детей. — Ничего, я как-нибудь справлюсь, — ответила робко Мелисса. Господин Тарковский еще внимательнее посмотрел на девочку. — Сколько тебе лет? — Одиннадцать. — Значит, я видел тебя в последний раз пять лет назад. Тебе было всего пять. О, как быстро летит время! — воскликнул Александр Николаевич и, опрокинувшись к спинке кресла, прикрыл рукой глаза, защищаясь от слишком ярких вспышек пламени в камине, которые начали действовать ему на нервы. Он снова позвонил в колокольчик, на сигнал которого явился тот же слуга. — Потуши камин и зажги свечи. Свет пламени меня раздражает и утомляет. Пока слуга выполнял распоряжение, господин Тарковский следил за ним, но, скорее, не потому, что его заинтересовало то, как слуга переворачивает кочергой угли в камине, а потому, что снова упал в глубокое раздумье. Девочка стояла тихо, неподвижно и безмолвно, так что хозяин на какое-то мгновение забыл о ней. Но когда часы на стене пробили четыре часа дня, хозяин пробудился ото сна и, наконец, снова обратил на Мелиссу внимание. — Ты все это время стояла и молчала? Садись, — повелел господин Тарковский, указав на соседнее кресло. Девочка молча повиновалась. — Как же я стар! — выдохнул с сожалением Александр Николаевич, и в данный момент его выражение лица так отличалось от того равнодушного выражения, с которым он вышел с кареты у здания школы для девочек. — Вы вовсе не старый! Вы молодой и красивый! — заявила решительно Мелисса. Александр Николаевич с любопытством на нее посмотрел. — Ты и вправду так думаешь? — Да. Господин Тарковский задумался, а потом решительно поднялся с кресла. — Ладно, можешь идти. У меня сегодня очень много дел, — сообщил он, и какой-то новый блеск зажегся в его холодных глазах. Мелисса встала, поклонилась и ушла, не без удивления озираясь на двери гостиной, в которой остался ее опекун.