Надейся и жди

Те, кто рожден в достатке, у кого есть средства для удовлетворения всех желаний, не знают, что такое настоящее счастье жизни, точно так же как тем, кто был брошен в бурные воды океана на нескольких хрупких досках, не дано понять, что такое хорошая погода. Александр Дюма, Граф Монте-Кристо

— Июнь В конечном итоге, чем больше все менялось – тем больше оставалось прежним. Вместо того, чтобы использовать свой ежедневник для планирования секса, Гермиона использовала его для планирования поцелуев. И это было совсем не так, как раньше, определенно не так. И это ни разу не напоминало ничего, не указывало на связь с той прошлой Гермионой… Нет, расписание появлялось сугубо из необходимости и было исключительно данью практичности. Потому что после поцелуя Драко, будучи прижатой к двери их квартиры, ощущая его вес каждой клеточкой своего тела, Гермиона не могла более существовать в их доме, сохраняя при этом ясную голову. Ее поглотило притяжение к нему; они были как мотылек и пламя. Казалось, что смятение и разочарование прошлых месяцев сменились любовью и желанием. И это происходило нон-стоп, чрезвычайно затрудняя повседневную жизнь. Итак, в будни они работали. Завтраки предназначались для восстановления воспоминаний, затем следовала повседневная рутина, и вечерами Драко и Гермиона наслаждались простыми разговорами. Но самое главное, будни были посвящены исследованиям, бесконечным исканиям, призванных стереть страх «непоправимого» из головы Гермионы. Воскресенья были для семьи и друзей: визиты к Поттерам или ее родителям – ключики к «прежней» Гермионе. Оставались субботы; дни, когда девушка позволяла себе участвовать в фантазиях на тему свиданий с собственным мужем, которого Гермиона только начинала по-настоящему узнавать. Так прошло три субботы. Три свидания, полные осторожных прикосновений, приятных бесед и самых чувственных поцелуев за всю ее жизнь. Ее беспокоило, что Драко Малфой умел целоваться так хорошо. Или, даже не так: он знал, как целовать именно ее. У него было на шесть лет больше практики с ней, чем у нее с ним. И Гермиону не шибко радовало такое невыгодное положение. В таком темпе, май сменился началом июня. И в короткие мгновения, заключенные в рамки ее прерванной реальности, Гермиона вылавливала кусочки нормальности, которая была ей доступна. Возможно, это и не было похоже на нормальную жизнь, которую она ожидала, но все же это могло сойти за норму в рамках ее занятости и загруженности. – Что, во имя Мерлина, ты тут варишь? – спросила Гермиона, зажимая нос, когда вошла в кухню. Как обычно, Драко поднялся раньше нее и уже приготовил для них чай. Что же касалось остального варева – оно воняло. – Пустая трата времени, – проворчал он, бросая письмо на стол. – Наглядный пример того, что мои навыки не годятся. – Он опустился на кухонный стул и глубоко вздохнул, заставив исчезнуть содержимое стоявшего рядом котла. – Наглядное что? – спросила Гермиона, потянувшись за выброшенным письмом. – О, это из Хогвартса… тебе отказали… – ее голос упал. – Когда ты подал заявление? – Два дня назад. – И уже отказ? – Гермиона не смогла сдержать возмущения, прозвучавшего в ее голосе. – В прошлом году Минерве понадобился всего день, чтобы отказать мне, – Малфой забарабанил пальцами по столешнице, постепенно набирая скорость. – День? Этого времени едва ли хватит даже на то, чтобы прочесть твое… – она замолчала, нахмурившись. – Они даже не рассматривают твою кандидатуру, не так ли? – Подозреваю, что нет, – подтвердил он. – Из-за твоего прошлого? Тебя же полностью оправдали! По закону потенциальные работодатели не могут дискриминировать… Гермиона вздрогнула, когда Драко внезапно поднялся. На его лице расплылась улыбка. Он обогнул стол и подошел к ней. Его руки нашли ее лицо. Девушка сделала неглубокий вдох, внутри разорвалась бомбочка желания. – Я знаю, что сегодня только вторник, и у тебя есть чем заняться, – начал он, понизив голос; его слова буквально скользнули по ее коже. Его правая рука начала блуждать, скользя пальцами вверх и вниз по ее шее, к затылку, запутываясь в ее непослушных утренних кудрях. – Но в последний раз, когда мы говорили об этом, ты была совсем другого мнения, и это… в общем, я скучал по тебе. – Малфой ухмыльнулся ей, но на таком близком расстоянии Гермиона заметила, что он испытывает робость. Она открыла рот, чтобы ответить, но снова закрыла; кончик его большого пальца скользнул по ее нижней губе так быстро, что Гермиона едва успела заметить его, но этого было достаточно, чтобы ее сила воли дала слабину. Девушка сглотнула. – Один поцелуй, – сказала она, уже позволяя себе растаять под его прикосновением и безмерно довольная тем, что почистила зубы перед тем, как войти в кухню этим утром. – Ты так великодушна, – пробормотал Малфой, все еще ухмыляясь, и приблизил свои губы к ее. Это был новый вид поцелуя. На ее счету уже были безумные поцелуи, страстные, но этот… этот поцелуй был ленивым, это был поцелуй-благодарность, это был поцелуй-одно-дыхание-на-двоих, завершившийся прикусыванием ее нижней губы. И как и в случае с предыдущими поцелуями, у Гермионы перехватило дыхание, кружилась голова и слегка пошатывало. Малфой прижался лбом к ее лбу, совсем ненадолго, и они разошлись. Ее муж ухмыльнулся, моментально поймав ее взгляд, захватив ее в водоворот, ввергая в свои серые омуты. Он наклонился для второго поцелуя, быстро чмокнул и вернулся к столу. – Это... – начал Драко. – Это идеальный способ исправить ужасное утро. – Он откинулся на спинку стула, оценивающе глядя на нее. – Я сказала «один поцелуй», – абсолютно неубедительно выдавила Гермиона. Она все еще была немного запыхавшейся; была сбита с толку близостью. Она села напротив Малфоя, налила себе чаю и придвинула тосты. Его ухмылка стала еще шире. – Знаешь, то, что тебе приходится подготавливаться ко встречам со мной, я воспринимаю как высший комплимент, – делая упор на «подготавливаться», Малфой выглядел исключительно самодовольно, даже слишком. – Мне нравится, что я вывожу тебя из равновесия. – Он отхлебнул чаю, на его лице застыло жалкое подобие невинности. Гермиона сощурилась, отчаянно пытаясь не обращать внимания на разливающийся по щекам румянец. – Тебе нравится заставлять меня краснеть? – спросила она. – Боже, да! Исключительно! Ее глаза сузились еще больше. – Какую историю ты планировал рассказать сегодня утром? – спросила она, подавляя одновременно и вздох, и улыбку. Драко вел себя намеренно вызывающе, и Гермиона не собиралась потакать ему. Не важно, как сильно ей приходилось напрягать мышцы лица, чтобы подавить улыбку. Девушка намазала джем на тост, стараясь не смотреть на него. Потому что если бы она это сделала, то сломалась бы. – Мы дошли до Рождества с твоими родителями. Это был две тысячи третий год, наше первое совместное Рождество… ну, официально совместное. Гермиона оживилась. – Ты нравишься моим родителям, – сказала она. – Да, – рассмеялся Драко, – несмотря на очень неприятное недоразумение в то самое, первое Рождество. Гермиона откусила кусочек тоста, подняла бровь и посмотрела на него. Теперь, когда они поменялись ролями, Драко вдруг слегка покраснел. Он плотно сжал губы, явно глубоко задумавшись, с чего бы начать. – Продолжай. Теперь мне любопытно, – подначивала Гермиона, вероятно, наслаждаясь его молчанием больше, чем следовало бы. – Честно говоря, это ужасно. Твой отец до сих пор с завидной регулярностью поднимает эту тему. И я совершенно уверен, что твоя мать тогда сочла меня за серийного убийцу, – он закрыл глаза, нахмурил брови и издал низкий стон. – Конечно, мы еще не докатились до того, чтобы сообщить ей, что более точное описание было бы – почти-что-серийный-убийца. Гермиона уловила миг, когда его пальцы прошлись по темной метке сквозь ткань рубашки. Несмотря ни на что, это было мимолетное, но признание прошлого. – Драко, – сказала Гермиона, разрываясь между сильнейшим любопытством и напряженным весельем. – Что именно ты сделал? Он откашлялся, краснота на шее немного отступила. – Я недооценил степень культурного разрыва между волшебниками и магглами. Пауза. Гермиона ждала. – Очевидно, для меня это было в новинку. И, ну, и ты видела, конечно, некоторые вещи, которые страстно увлеченные ведьмы и волшебники собирают и хранят у себя в офисах; вещицы, имеющие непосредственное отношение к их работе. Еще одна пауза. Его пальцы снова забарабанили по столу. – Ты сказала мне, что они работают с зубами, что я счел странным, но предположил, что это просто маггловская фишка, которую я не понял. Малфой снова сделал паузу, и Гермиона прервала его: – В конце концов тебе придется перейти к делу, Драко. Он снова застонал, потом поморщился. – Я полагал, что их работа носит скорее академический, чем практический характер. Очевидно, что в магическом мире нет эквивалента тому, что они делают. И мне следовало бы посоветоваться с тобой, но, честно говоря, я очень гордился своим выбором. Это было довольно редкое и уникальное приобретение, – на этот раз он только ненадолго замешкался, затем встретился с Гермионой взглядом и тут же отвел его. – Я подарил им отличный древний экземпляр человеческой нижней челюсти с исключительным количеством прекрасно сохранившихся зубов. Гермиона моргнула, наблюдая, как румянец пополз вверх по шее Драко. Она разразилась громким смехом, от которого желудок свело судорогой, а из уголков глаз потекли слезы. – О, боже, – с трудом выдохнула она, прекратив смеяться. Драко терпеливо ждал, он был спокоен и все еще слегка пунцовый. – Ты подарил моим родителям человеческую челюсть на Рождество? – На тот момент это было совсем не так забавно, – невозмутимо произнес он. – Не знаю, это довольно забавно по любым меркам. – Поверь, это было не смешно. Твои родители все еще прорабатывали обиду на магию после войны, а тут еще ты притащила своего парня-волшебника на рождественский ужин, где я... ну, не совсем помог подтвердить мысль о том, что не такие уж мы разные. Хихиканье Гермионы превратилось в нежную улыбку. – Это так замечательно, что ты пришел и намеревался доказать это. Очевидно, твои взгляды сильно переменились. Гермиона имела в виду это как комплимент, как теплое, искреннее признание работы, которую он проделал, чтобы изменить себя к лучшему. Но даже произнося это, она уже готовилась к тому, что он может плохо это воспринять, обидеться. Вместо этого он усмехнулся и с поразительной беспечностью сказал: – Ну, я был безумно влюблен в магглорожденную ведьму и ничего не желал так сильно, кроме того, чтобы ее родители одобрили меня; поэтому, конечно, мои взгляды изменились. Логически Гермиона понимала, что он, по идее, должен любить ее. Иначе зачем бы этот человек терпел последние полгода своей жизни? Но Малфой никогда не произносил этого вслух. Не вот так прямо. И не ей в лицо. Она предположила, что он избегал говорить это, чтобы не подавлять ее, как и большинство других вещей, которые он раскрывал с неохотой. Гермиона просто не ожидала услышать это так походя, за джемом, тостами и чаем во вторник утром. Малфой, должно быть, заметил, как она задумалась именно над этой мыслью, которая бомбой взорвалась в ее мозгу. Но он не оставил ее пробираться сквозь разрушения в одиночестве. Ее сердце подпрыгнуло, когда он помог ей разобрать осколки. – Это слишком для тебя? – спросил он. – Нет, просто удивительно, – ответила Гермиона. – Вот и все. – Я надеялся, что в этом нет ничего удивительного, – сказал он. Малфой поймал и удержал ее взгляд, обезоруживающий своей напряженностью и открытостью – каждый осколок эмоций был уместен. – Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя неловко, и я не хочу, чтобы ты чувствовала, что мы не... – он застопорился, – что мы не на одной волне. Поэтому, когда ты будешь готова услышать… это… более прямо, просто дай мне знать. Гермиона кивнула, не в силах оторвать от него взгляда. Если можно было бы растянуть этот момент от края до края, как веревку, он был бы бесконечно мал, как вспышка на большой картине. Но в масштабе времени, которое выпало из жизни Гермионы, этот взгляд стал одним из самых длинных моментов ее жизни, растянутым между взглядами, потому что означал он гораздо больше. – Мне нужно на работу, – сказал Драко, завершая небольшую вечность, в которую они вступили. – Сегодня я тоже буду поздно. – Да? Его поведение изменилось, всего на йоту, но достаточно, чтобы легкость, которую он нес, исчезла. – У меня назначена юридическая встреча… и не по делу о нападении, не волнуйся. – Надеюсь, что нет. Одного раза было достаточно. – И правда, достаточно, – уклончиво ответил он. – Это касательно моих счетов в Гринготтсе. Длинная история… она тоже – в списке. И сегодня уж точно не самый подходящий для этого день… – Хорошо. – Хорошо? – Малфой, казалось, удивился, что она не подначила его. – Надеюсь, ты мне расскажешь, – сказала она. Драко моргнул, и на его лице отразилось восхищение. Гермионе пришлось сделать глоток чая, чтобы скрыть, что этот взгляд, пусть и в легкую, но нарушил ее самообладание. – О, – наконец произнес он. – Ладно. Гермиона пожала плечами: – Я всегда представляла себе, что аристократы тратят свое время на опустошение своих трастовых фондов или что-то в этом роде, так что развлекайся. Мадфой рассмеялся, а затем пристально посмотрел на нее. У него был вид человека, который не совсем верит в открывшееся перед ним зрелище. Он покачал головой, и легкое «ха» вырвалось у него изо рта, прежде чем он подошел к камину. Малфой взглянул на нее в последний раз, словно собираясь сказать что-то еще, но промолчал. Он бросил порошок и исчез в зеленой вспышке. — Гермиона едва успела откусить еще кусочек тоста, как камин с ревом снова вернулся к жизни. Она думала, что вернулся Драко. Он ушел в таком странном состоянии, что она не удивилась бы, если бы он что-то забыл. Но вместо этого вошел Теодор Нотт. – Доброе утро, свет моей жизни, – весело приветствовал он. – И тебе доброе утро, Тео, – осторожно ответила Гермиона. – О, Гермиона. Рад тебя видеть, сейчас вот только поздороваюсь с Круксом. Гермиона неизменно закатила глаза. – Извини, что тороплю тебя, Тео, но мне скоро на работу, – начала Гермиона. У нее было неприятное ощущение, что этот человек что-то замышляет. Что, по правде говоря, вполне соответствовало тому образу, что сложился о Нотте за время общения с ним в новой реальности. Тео подхватил книзла на руки и целенаправленно устремился к банке с лакомствами, что стояла на кухне, совершенно не обращая внимания на то, что у Гермионы есть дела. – Так ты кормишь его вкусняшками каждый раз? – спросила Гермиона. – Неудивительно, что ты ему так нравишься. Ты просто купил его преданность. – Нет ничего плохого в том, чтобы использовать то, что мотивирует людей, – сказал он, затем многозначительно посмотрел на кота в своих руках и пожал плечами. – Или кошек. Гермиона взглянула на часы. – Я должна уйти через десять минут, Тео. Что тебе нужно? – А... да, насчет этого. Я уже связался с твоим начальником и напел ей, что в Нотт Мэноре есть довольно неуживчивые дедушкины часы, насквозь пропитанные темной магией, которые нужно изъять из эксплуатации, и что благородное семейство Ноттов доверяет только легендарной Гермионе Грейнджер выполнить эту работу. Гермиона в замешательстве разинула рот. Тео снова пожал плечами. – Я... подожди, ты что? – Гермиона пыталась подобрать правильные слова, задать правильный вопрос. – И мой босс купилась? – Ну, изначально ты и занималась чисткой Нотт Мэнора, поэтому я решил, что будет логично, если я затребую тебя на эту работу вновь. Да, и не похоже, что тебе дают заниматься сейчас чем-то стоящим, – он тяжело вздохнул и дал Круксу еще одно угощение. – Клянусь, если мне еще хоть минуту придется выслушивать жалобы Драко о том, как твои таланты растрачиваются зря… я просто… – Я занималась чисткой Нотт Мэнора? – Большую часть прошлого года, да, – ответил Тео, потянувшись за очередным лакомством. Гермиона шлепнула его по руке. – Ему хватит, – приказала она. Тео и Крукс обменялись раздраженными взглядами. – Знаешь, раз уж мы заговорили о чистке Нотт Мэнора, странно, как органично эта тема всплыла, правда? Так вот, ты случайно не знаешь, где припрятала некоторые из моих наименее… то есть некоторые из моих абсолютно незаконных вещичек? Тео отпустил кота, хотя последний по-прежнему терся у ног гостя, пока тот осторожно поглядывал в сторону гостиной. – И по какой милости, мне могло понадобиться прятать эти предметы здесь, если я должна была просто передать их Министерству? Тео перешагнул через особенно высокую стопку книг преувеличенно широким шагом, держась от пресловутого дивана подальше, и обошел лишний кофейный столик, который захламлял пространство. Гермиона оставила надежду позавтракать и последовала за ним в гостиную, очевидно, больше не торопясь в Министерство. – Потому что ты замечательный друг, который любезно согласилась с тем, что мне не место в Азкабане. – Мерлин, Тео, насколько незаконны эти предметы? – О, ничего из ряда вон, – начал он, продолжая как будто ненароком оглядывать квартиру. Он перешагнул через еще один барьер из книг и вышел в коридор. Гермиона последовала за ним. Девушка была одновременно в смятении и очарована. – Всего лишь несколько незарегистрированных портключей в сомнительные места, экспериментальный маховик времени, который я перенастраивал, и крошечная кладка яиц химеры… – Яиц химеры? – почти закричала Гермиона. Нотт резко обернулся, услышав ее вскрик так близко позади. – Яйца химеры – это предметы класса А, не подлежащие продаже. Ты шутишь, Тео? К его чести, гость поморщился. Его взгляд метнулся к запертой на охранные заклинания комнате для гостей. Гермиона уловила это движение. – О нет, – начала она. – Пожалуйста, скажи мне, что в нашей комнате для гостей нет яиц химеры. Надеюсь, они находятся под действием заклинания стазиса, боже, неудивительно, что мы собирались сделать ее ненаносимой! – В свою защиту могу сказать, что в поместье ты находила вещи и похуже, просто именно эти – оказались моими, а не отцовскими. Я немного химичил после войны, дикие времена и все такое… о, пожалуйста, перестань так на меня смотреть, я исправился! – Химичил? С портключами, маховиками времени и яйцами химер? – Гермиона глубоко вздохнула, пытаясь побороть свой ужас. Она работала в отделе контроля над магическими существами и была хорошо знакома с последствиями владения предметами класса А, не подлежащим продаже. И, очевидно, она защитила Теодора Нотта от этих последствий. Девушка чуть не рассмеялась, абсурдность ситуации потушила ее гнев. – Полагаю, мы действительно хорошие друзья, в таком случае, – задумчиво произнесла она, перестав сопротивляться. Тео, казалось, был застигнут врасплох такой переменой; он склонил голову набок. – Ну, я нарушаю закон только ради своих друзей, – пояснила она. – Исторически говоря. Честно говоря, она ожидала, что Тео будет выглядеть немного более впечатленным. – Как скажешь, Грейнджер, – сказал он. – Пойдем, ты сегодня работаешь на меня. – И ты совсем не хочешь взломать охранные заклинания, чтобы забрать свои вещи? – спросила она, кивнув в сторону запертой комнаты для гостей. Тео пожал плечами: – Просто мимолетное увлечение… Мне было любопытно. – Ну, я ни на секунду в это не верю, – сказала Гермиона. Тео подмигнул ей, улыбаясь. – Вот и отлично, быстро учишься. А теперь пойдем. — Конечно же в Нотт Мэноре не оказалось никаких дедушкиных часов, пропитанных темной магией, которую Гермиона должна была подчинить своей воле. Вместо этого к ее услугам оказались сады, шезлонги, книги и бесконечный запас чая и печенья. Гермиона почти испытывала чувство вины за то, что министерство оплачивало ее пребывание в Нотт Мэнор, почти. Но жалобы Драко были в самую точку: она буквально прозябала над вычиткой отчетов. Если бы сейчас девушка не тратила все свое время на личные исследования по проблемам с памятью, она бы уже давно боролась за право вернуться к своим обычным обязанностям. Но, как оказалось, сейчас ей хотелось чего-то простого и легкого. Да и чего греха таить, ей приятно было сидеть и расслабляться на солнышке, в цветущем саду, с щебечущим рядом Тео. Это было как-то по-дружески: провести вот так утро и день. – Могу я попросить тебя об одолжении? О серьезном? – Тео спросил наугад, как раз когда Гермиона задремала, находясь в состоянии между сном и бодрствованием. Девушка тут же насторожилась. – Я больше не стану прятать для тебя запрещенные предметы, – ответила она. – О, я не об этом. Это скорее небольшое одолжение, ну и, может быть, пару ласковых. – Опять пара ласковых? – спросила Гермиона. – Мне казалось, ты должен меня поздравить. Я уверена, Драко рассказал тебе. – О, он мне рассказал, – подтвердил Тео. Гермиона заставила себя открыть один глаз, щурясь от солнца. Она слегка наклонилась, чтобы видеть Тео, развалившегося неподалеку. Он смотрел на нее, приподняв бровь, опираясь одной рукой на свой шезлонг; Нотт выглядел слишком небрежно богатым во вторник после обеда. – Разве мы когда-нибудь тусуемся вместе просто так? – спросила Гермиона, принимая сидячее положение. – Во всем, что я делаю, есть мотив, – сказал Тео. – Иначе какой в этом смысл? Но, как бы то ни было, ты права, – мои поздравления. Я слышал, вы держались за руки. И целовались. И, может быть, немного обжиманий... Гермиона поперхнулась и вылила обратно в стакан то, что успела отпить. – Вы с Драко слишком близки, – заключила она. Ей придется поговорить об этом с мужем. Но Тео только рассмеялся, хлопнув в ладоши: – Я знал, что вы обжимались. Он рассказал только о поцелуях, в очень скупых словах, Ты же, напротив… Гермионе следовало бы рассердиться на него. Ей следовало выплеснуть на него остатки воды. Или, по крайней мере, наслать жалящее заклинание в его сторону. Но в лице Тео было что-то такое безумно приятное, особенно когда на нем было такое ликование. Гермиона не могла заставить себя злиться из-за того, что ее перехитрили. И, хоть и выглядел Нотт явно довольным собой, он быстро протрезвел. – Просто... Пожалуйста, не делай ему больно. Вот и все, о чем прошу, – сказал Тео. – Наконец-то Малфой стал хоть немного похож на себя. Ты тоже, в некотором смысле. – Я не пытаюсь причинить ему боль, – сказала Гермиона, чувствуя, как складки складываются на ее лбу, а брови сходятся вместе. Из всего, что Тео говорил в тот день, включая обсуждение незаконных предметов, намек на то, что она может навредить Драко, волновал ее больше всего. – Уверен, что нет, – сказал Тео. – Но ты ведь опять все это затеяла. Позволила ему пригласить тебя на свидание, поцеловать тебя, как будто ты снова его жена. Теперь у него появилась надежда. «Непоправимо» напомнило о себе тут же – болезненным отсутствием надежды. Она не сказала Драко об этой особенно неприятной новости, она просто не могла. Да и ее целители тоже больше не упоминали об этом. Вместо этого их июньская встреча была в основном сосредоточена на разработке новых теорий; колдомедики всячески ободряли, напоминая, что надежда еще не потеряна. И все же то самое «непоправимо» висело дамокловым мечом под ярким светом смотровой; такое мерзкое, противное и было очень сложно не обращать на него внимание. Она цеплялась за педантичность, теряясь во всем остальном. – Я все это время была его женой. Тео даже закатил глаза, драматично откинувшись на спинку стула. – Поверь мне, я видел вас обоих как мужа и жену, – он махнул рукой в сторону Гермионы жестом, который говорил, что слов не нужно, и так все понятно, в конце концов он остановился на лаконичном: – и это совсем другое. И каким-то образом, бездельничая и непринужденно проводя вместе с Ноттом незамысловатый день, Гермиона вдруг поняла, на что намекал Тео, какие слова не произнес. Что осталось недосказанным. Они стояли прямо перед ней, и она приняла их. Но она не сказала Тео. Они принадлежали ей. И они предназначались Драко. Потому что, как только была озвучена мысль о том, что она может причинить ему боль, она поняла, что совсем не хотела делать ничего подобного. Потому что она любила Драко. Ей не просто начинало нравиться его общество. Она не просто наслаждалась ощущением его губ, прижатых к ее. Она не хотела причинять ему боль не из простого чувства альтруизма. Гермиона любила Драко Малфоя, и эта мысль, выраженная столь резко и конкретно, ошарашила ее. Это были слова, связанные с эмоциями, медленно вылезающие из черной дыры потерянного времени в ее сознании. Это было почти как воспоминание, отпечаток чего-то в ее душе, что не смогло истребить даже стирание памяти о событиях. – И еще, Панси вернулась из Франции… Предупрежден – вооружен. Гермиона почти забыла, где она, что делает, настолько потерялась от боли, раздирающей ее грудную клетку, душащей, не дающей вздохнуть. – Паркинсон? – с трудом выдавила она. Тео сидел, откинувшись вверх, глядя на нее вопросительно. – Да, Паркинсон, – но его глаза вопрошали, все ли с ней в порядке. – Я так понимаю, что знаю Панси? – спросила Гермиона, молча отвечая, что и да, и нет, и вообще она чувствовала себя где-то «между». – Знаешь. И она просто взорвется как ядерная бомба, – добавил Тео и поднял бровь, спрашивая, уверена ли она. – Этой маггловской фразе тоже я научила тебя? – спросила Гермиона. Она была уверена, настолько, насколько могла. Тео слегка улыбнулся ей, переставая транслировать немые вопросы. Его лицо изменилось, стало радостным, задавая тон настроения между ними, заставляя подчиниться ему. Нотт рассмеялся. – Грейнджер, я потерял счет тому, сколько лекций по истории магглов мне пришлось выслушать, когда ты перебирала выпивки. Эта вторая большая война часто всплывает: что-то о параллелях, о том, что история повторяется и о силе знания. Ты всегда очень нервничаешь обычно. – Вторая Мировая Война. Тео, весь мир был вовлечен, ты не можешь притворяться, что не знаешь этого. – Верно, Грейнджер, и ты улетела на драконе из Гринготтса. Она не знала, шутит он или нет, и не была уверена, что хочет это знать. Гермиона покачала головой, опасаясь, какая версия окажется правдой. – И что, скажи на милость, представляет собой ядерная бомба Панси Паркинсон? – спросила она. – Все дело в том, что вот уже почти шесть месяцев подряд всем велят дать тебе время… А потом она узнаёт, что я проигнорировал Драко и все равно связался с тобой, – он сделал паузу, размышляя. От нее не укрылась вспышка беспокойства, промелькнувшая на его лице. – Честно говоря, я думаю, что она больше всего раздражена тем, что Драко не убил меня. Потому что, если бы она знала… Ну, теперь она знает, а значит – появится. – Тео, – начала Гермиона, медленно произнося слова. – Почему у меня такое впечатление, что ты просишь прощения, а не разрешения? Что ты натворил? Тео вскочил на ноги, протянул руку и забрал стакан воды из рук Гермионы. Он взглянул на небо, затем на Гермиону, затем снова на особняк и еще раз на нее, прежде чем резко повернуться и поставить бокал. С помощью смеси неопределенных жестов ему удалось заставить Гермиону встать. – Даже если представить, что я что-то натворил, – начал он, делая небольшой, но размеренный шаг в сторону от Гермионы. – Чисто гипотетически я сделал бы это под угрозой проклятия и разрыва дружбы со стороны очень сердитой Панси Паркинсон. Тео сделал еще один шаг назад. – И поэтому, гипотетически, то, что я сделал, на самом деле, было актом дружбы, и, следовательно, было сделано с самыми благородными намерениями, ты и твое гриффиндорское сердце можете оценить это как никто другой. Гермиона сделала шаг к нему, а Нотт отступил на еще один. – А в менее гипотетических терминах, что ты сделал? – спросила она, глядя на него своим лучшим требовательным взглядом. Он выпрямился, стоя на своем. Тео прочистил горло, а затем произнес, как на духу: – Я настроил защитные заклинания в вашей квартире, чтобы принять Панси. Это было прекрасно, но мне нужно бежать. До встречи, Грейнджер. В следующий момент, Нотт аппарировал. Переместился из собственного дома. Возможно, потому что он знал, что Гермиона может задушить его. Хитрые слизеринцы с инстинктом самосохранения. Ее расстраивало то, как сильно он ей нравился. Хотя в тот момент Гермиона всерьез подумывала о том, чтобы выследить его и ударить. — Панси Паркинсон сидела за кухонным столом Гермионы. Напротив слизеринки Крукс устроился в своем кресле, глядя на нее сверху вниз своим бесконечно настороженным взглядом. Теория Гермионы о слабости кошки к Слизеринцам рухнула. Никто даже не посмотрел на Гермиону, когда она аппарировала в квартиру, хотя девушка ожидала чего-то гораздо более драматичного, ведь словом «ядерный» не бросаются направо и налево. Вздохнув, Панси послала кошке презрительную усмешку, прежде чем, наконец, почтить своим вниманием Гермиону. Она выгнула темную, идеально нарисованную бровь, сузила глаза до щелочек и поджала накрашенные губы. Судя по одежде, осанке и властному виду, Панси Паркинсон, возможно, была самым собранным человеком, которого Гермиона когда-либо видела. Этот образ не вязался у нее с воспоминаниями о несносном, курносом подростке, которым была Панс. Гермиона не знала, что сказать или как реагировать. У нее не было никакого знания о том, как выглядели ее отношения с Панси. Ни Гарри, ни Джинни ни словом не обмолвились о друзьях Драко. А рассказ мужа об их жизни едва достиг две тысячи четвертого года. До сих пор его друзья появлялись нечасто. И кроме всего этого, Гермиона не могла припомнить ни одного взаимодействия с Паркинсон, которое бы не было откровенно неприятным. Гермиона нахмурилась при этом воспоминании и похлопала себя по карману, чтобы проверить, где находится ее волшебная палочка. Панси закатила глаза и встала. Она скрестила руки на груди и подошла к Гермионе, ее окружала неестественная тишина, и Паркинсон откровенно пялилась. Она медленно обошла вокруг Гермионы. Только благодаря гриффиндорской храбрости Гермиона не поежилась от неприятного ощущения, когда слизеринка исчезла позади нее, чтобы снова появиться с другой стороны. – Значит, ты меня совсем не помнишь? – наконец спросила Панси, снова стоя перед Гермионой, все еще скрестив руки на груди. Идеально покрытый лаком палец нетерпеливо постукивал по ее предплечью. – Я тебя помню, – ответила Гермиона. – Но только до две тысячи первого. Панси сжала губы в тонкую линию, ярко-красная помада на мгновение полностью исчезла, и девушка опустила руки. Гермиона и представить себе не могла, что скрещивание рук может выглядеть угрожающе, но то, как это делала Панси, имело оттенок чего-то не совсем нормального. – Хорошо, Грейнджер, вот как мы это сделаем, – сказала слизеринка резким тоном. Гермиона поняла, что все еще не сдвинулась с того места, куда переместилась после Мэнора. – Я расскажу тебе все, что тебе нужно знать, а потом ты расскажешь мне, какого хрена на тебе надето. Паркинсон не стала вдаваться в подробности. – Ну? – подначила Гермиона. Панси моргнула. – О, я просто ждала, что ты станешь возражать. Тебе точно голову приложило. Из принципа Гермиона промолчала. Паркинсон вздохнула. – Это будет неприятно, – объявила она, но не пояснила. Предвкушение начало перерастать во что-то неприятное в животе Гермионы. Либо у Панси была склонность к драматизму, как у Тео, либо ей действительно не понравится то, что будет дальше. – Значит, ты моя лучшая подруга, – объявила Паркинсон. Гермиона, возможно, открыла бы рот, чтобы что-то сказать, если бы в тот момент у нее был хоть какой-то контроль над своими двигательными функциями. Вместо этого ее внутренний монолог прервался взрывом растерянного хохота, внутренне девушка брызгала слюной и заикалась от полной нелепости этого заявления. – И да, я прекрасно понимаю, что я не твой лучший друг, но я работаю над этим. Дни Уизлетты сочтены. Хотя столько лет работы коту под хвост просто исключительно раздражает. На этот раз Гермиона действительно попыталась заговорить, протестуя против безумия, которое только что обрушилось на ее кухню. Но рука Панси взметнулась вверх, и внимание Гермионы зацепилось за огромное обручальное кольцо у нее перед носом. Его вид напомнил Гермионе о кольце, которое она не носила, которое она даже не видела, и больше не знала, как спросить об этом. – Не могла бы ты, пожалуйста, не возражать мне по этому поводу? – спросила Панси. – У нас есть дела, которые мы должны урегулировать сегодня, и у нас осталось не так много времени на них, потому что Тео – эгоистичный ублюдок. – Панси, – начала Гермиона, наконец-то оторвав ноги от того места, где она стояла неподвижно с момента аппарации. Ей нужен был чай. – Если я твой лучший друг, то почему Тео понадобилось вламываться в мой дом, перенастраивая охранные заклинания? Похоже, самые близкие люди в моей жизни уже имеют доступ. Панси издала резкий, странный смешок: – Считается, что у меня проблемы с границами, – усмешка на ее лице свидетельствовала о том, что она не согласна с такой оценкой. Гермиона, однако, наблюдая за нынешней ситуацией со взломом и проникновением, обнаружила, что вполне согласна. – Так что же нам предстоит сегодня? – спросила Гермиона, смирившись с тем, что еще один выходец из Слизерина уготовила для нее. Это почти стало тревожной тенденцией в ее жизни. И, надо признать, это было интереснее, чем бумажная работа. – Я полагаю, Тео вытащил меня с работы не только для того, чтобы мы могли отдохнуть в его саду. – Ну, я бы, конечно, не удивилась. Он чрезвычайно ленив, – Панси снова скрестила руки на груди, оценивающим взглядом оглядывая Гермиону с ног до головы. – Серьезно, какого хрена на тебе надето? Мы вложили слишком много труда в твой гардероб, чтобы ты вернулась к своим старым привычкам. – Это единственное, что я помню, Панси, – отрезала Гермиона. Паркинсон не обратила внимания на обиду. Она только издала легкое жужжание и продолжала смотреть на Гермиону, которая занялась приготовлением чая. Грейнджер нужно было чем-то отвлечься от аномалии на ее кухне. Панси откашлялась, язык ее тела излучал неуверенность. Она решительно подошла к Гермионе. – Могу я... только один раз обещаю, – начала Панси с легкой гримасой. И, прежде чем Гермиона успела сообразить, к чему это заявление, Паркинсон заключила ее в короткие, но крепкие объятия. – Я очень рада, что с тобой все в порядке. Хорошо? Панси высвободилась почти так же неожиданно, как бросилась в объятия, сделав шаг назад и отвернувшись. Оу. Вот это было неожиданно. Панси снова повернулась к ней, вновь обретя невыразимое самообладание. – Нам нужно найти тебе что-нибудь другое. Боже, держу пари, ты опять носишь эти ужасные лифчики. Затем нам нужно выработать стратегию, как будет выглядеть твой вечер с Драко, потому что, очевидно, я единственный человек, который подготовит тебя к этому должным образом. – Прости, а к чему именно ты будешь меня готовить? – спросила Гермиона, не обращая внимания на дикие скачки в логике Паркинсон. Панси вздохнула, но взгляд, который она бросила на Гермиону, не был полон презрения или осуждения. Глубоко внутри просвечивало что-то мягкое, странно похожее на жалость. – Ты знаешь, какой сегодня день? – спросила она Гермиону. – Вторник? – рискнула спросить она. – Я не буду скатываться до мелочей. Знаешь ли ты значение сегодняшней даты? – Какое сегодня… пятое? Нет, я явно не знаю, а должна? – Сегодня день рождения Драко. И последние пару лет он всегда был очень странным в этот день, так что тебе, вероятно, стоит подготовиться. Гермиона пошатнулась; смятение и отрицание заполнили ее мысли. – Я... нет, этого не может быть, Панси. Я только что разговаривала с ним сегодня утром, и он ничего не сказал о том, что… – Конечно, не сказал. Он, наверное, пытается притвориться, что ничего не происходит, потому что он идиот. Гермиона ощетинилась от оскорбления. – О, это так мило, – ухмыльнулась Панси, хватая Гермиону за руку и утаскивая ее в спальню. – Нам нужно переодеть тебя. – Панси, я думала, что сегодня работаю в Министерстве, я не пыталась никого впечатлить, – защищалась Гермиона, не совсем понимая, что не так в ее юбке-карандаше и простой блузке. Паркинсон издала недовольный звук, толкая дверь гардероба. – Это твоя проблема, – сказала она. – Всегда есть на кого произвести впечатление. И так как Драко будет букой и не захочет пойти куда-то отметить свой день рождения каким-либо образом, ты можешь постараться и выглядеть хорошо, даже если застряла здесь в квартире на весь вечер. Слизеринка резко повернулась к ней: – Ты с ним спишь? – Хорошо, Панси, я думаю, нам нужно пересмотреть границы, я действительно не знаю тебя достаточно хорошо, чтобы… – Значит, нет? Полагаю, это означает, что операция «потомство» приостановлена, – пожала она плечами. – Меня это устраивает, так как по моему мнению, из тебя будет занудный родитель. Гермиона разинула рот, в ее голове вспыхнул бунт. – Прости, – начала она. – Ты только что… Панси оторвалась от своего занятия в Гермиониной части гардероба, и с любопытством наблюдала за тем, как Гермиона складывает два плюс два. – Так ты в курсе, что мы пытались... – снова начала Гермиона, почти переходя на визг. – Размножаться? Обременить мир своим потомством? Конечно, я знаю, – сказала Паркинсон и замолчала. – Это был секрет? – Да, всего пару месяцев назад я узнала об этом. Панси пожала плечами: – Ну, я уверена, что Драко было нелегко говорить об этом, – она снова обратила свое внимание на гардероб, ее мир был простым черно-белым на фоне цвета шкафа. Гермиона не часто теряла дар речи или, что еще хуже, не могла уловить суть, но последние несколько минут, которые она провела с Панси Паркинсон, казалось, парили прямо над ее головой, заставляя ее напрягаться, чтобы понять. – И еще, – продолжила Панси, переходя к теме, которая не так давно чуть не свалила Гермиону с ног. – Когда вы с Драко станете опять посещать наши пятничные вечеринки? Тео, Блейза и меня недостаточно для сбора, какая бы заводная я ни была. Это была еще одна новость, висевшая над головой Гермионы. – Пятничные вечеринки? Панси тяжело вздохнула и сунула платье в руки Гермионе. – Чертов Драко, – пробормотала она. – Каждую пятницу Нотт Мэнор – постоянное место для встреч. Мы пьем, тусуемся, иногда играем в азартные игры. И как бы больно это ни было признавать, но мы отчаянно нуждаемся в гриффиндорке, которую приняли в нашу компанию. Пребывание в одной комнате с Блейзом и Тео в течение длительного времени, особенно если все пьют, невероятно действует мне на нервы. – Я занимаюсь исследованиями по пятницам. – Ну, так перенеси. – Лучше не надо, я не уверена, что готова… – Где твой ежедневник? Я перенесу его за тебя. Паркинсон пронеслась мимо нее, оглядывая спальню с хищной деловитостью. Все еще сжимая в руках платье, Гермиона последовала за ней. – Панси, прекрати. Слизеринка не остановилась. – Панси, – снова попыталась Гермиона, отставая. – Это уже чересчур, не могла бы ты... перестань рыться в моих ящиках, Мерлин. Панси застыла. Она задвинула ящик прикроватного столика и нетерпеливо постучала ногой, скрестила руки на груди. Пока Гермиона наблюдала за ней, волнение улеглось. – Хорошо, – сказала Панси. – Я не хотела переходить границы, – Паркинсон явно была обделена искренностью. – У Блейза есть кое-какие дела в Италии на ближайшие пару недель, и, честно говоря, я наслаждалась отдыхом от них, пока была во Франции. Так что мы, вероятно, просто отложим пятницы до следующего месяца. Как ты думаешь, достаточно тебе этого времени, чтобы свыкнуться с этой мыслью? – Паркинсон одновременно задала вопрос и бросила Гермионе вызов. Гриффиндорка выпрямила спину: – Более чем. – Хорошо. – Хорошо. – Надень платье, Грейнджер. Гермиона фыркнула на приказ, но все равно надела его, проскользнув обратно в гардеробную, чтобы раздеться, проигнорировав насмешку над ее скромностью со стороны Панси. Это было простое черное платье с длинными рукавами, чуть выше колена, облегающее, но не экстремально обтягивающее. И опять же, Гермиона даже не знала, что оно есть в шкафу. И, что особенно раздражало Гермиону, так это то, что она выглядела в нем великолепно, и, что еще хуже, была совсем не против надеть его. Когда Гермиона вышла из гардеробной, облегчение Паркинсон было почти осязаемым. – Так гораздо лучше, – сказала Панси. – Обошлось даже без жертв. Ты всегда выглядишь так, будто я собираюсь втянуть тебя во что-то ужасное, и каждый раз тебе это нравится. Учитывая тот факт, что Гермиона отчасти чувствовала себя заложницей в собственном доме, у нее не было никакого желания признавать правду в словах Панси. – Почему Драко не хочет праздновать свой день рождения? – спросила Гермиона, украдкой взглянув на себя в зеркало на комоде. – Ну, это было не так-то просто после эпичного Рождества в Малфой Мэноре. – А когда это было? – спросила Гермиона, в ее голове крутились образы поместья, покрытого снегом, рождественских елок и омелы, Люциуса и Нарциссы Малфой, занятых чем-то даже отдаленно праздничным. Это были трудно представить, даже для ведьмы. Панси принялась рыться в скромной коллекции драгоценностей, стоявшей на комоде. – Ну, может, года два назад? – предположила Панси. – Я думаю, в две тысячи четвертом. Паркинсон повела Гермиону обратно к зеркалу, примеряя серебряное ожерелье к платью. Она посмотрела, цыкнула и выбрала золотой вариант. Нахмурившись, Панси постучала пальцем по крошечному серебристому шраму, идущему вдоль правой брови Гермионы, тому самому неопознанному шраму, который она заметила в первый вечер после возвращения из Святого Мунго. – Есть причина, по которой ты не используешь то самое крутое зелье Драко? Гермиону бросило в жар, она почувствовала неловкость, какое-то предвкушение, как будто она была на краю, а Панси собиралась ее толкнуть. Девушка не знала, что ответить. – Не могу представить, чтобы Драко нравилось напоминание о той самой ночи, когда он смотрит на него каждый раз, – продолжила Паркинсон, выбирая золотое ожерелье. Глаза Панси бросила сверхбыстрый взгляд на левую руку Гермионы и так же быстро отвела его. Гермиона прикоснулась пальцем к своему почти невидимому шраму. – Честно говоря, я почти ничего не замечаю его. – Ну, а он, может быть, замечает, – настаивала Панси. Еще ближе к краю. – И если так, то вспоминать об этом, наверное, не очень приятно. Все еще прикасаясь к крошечному шраму, Гермиона поймала в зеркале пристальный взгляд Паркинсон. Значит, у нее был шрам. Шрам от рождественского ужина с Малфоями? – Это же не было настолько плохо, правда? – спросила Гермиона, надеясь смягчить хмурый настрой Панси. Паркинсон только фыркнула. – Ну, хуже и быть не могло. Лишение наследства, безусловно, ослабило чувство идентичности Драко. Паркинсон все-таки столкнула ее, и Гермиона полетела вниз. — Гермиона участвовала в войне. Когда ей было двенадцать лет, она разобралась с чудищем, охранявшим философский камень, и решила головоломки. Она спасла Сириуса Блэка из охраняемой башни, когда ей было четырнадцать. В шестнадцать лет она участвовала в битве в Департаменте тайн. Она обманом проникла в Министерство Магии в восемнадцать. В том же возрасте она смогла проникнуть в хранилище Гринготтса, принадлежащее Беллатрикс Лестрейндж. Ее пытали. Она пробралась в Хогвартс, пока он находился под контролем Пожирателя Смерти. Она участвовала в кровавой войне. Гермиона кое-что знала о стратегии. Она знала кое-что о том, за что стоит бороться, а за что нет, о распределении и расстановке приоритетов, а также о подавлении своих основных инстинктов, чтобы пройти по самому быстрому пути из пункта А в пункт Б, независимо от сопутствующего ущерба. Особенно теперь, когда она видела, как это выглядит между ней и Драко. Поэтому, после того как она бесцеремонно вышвырнула Панси из квартиры, прежде пообещав, что она всерьез подумает о том, чтобы вернуться к пятничным вечеринкам, когда их договоренность возобновится, Гермиона села на зеленый диван в гостиной и вступила в бой: свежим взглядом она оглядела свою крошечную, тесную, набитую до отказа квартиру, под новым углом, и ей пришлось подавить неловкий смешок. В первый раз, когда девушка вошла в квартиру, она спросила, не переезжают ли они или делают ремонт, потрясенная до глубины души теснотой и количеством вещей на квадратный метр. Нет, похоже, их только что сократили. Существенно. Он сказал, что сделает для нее все, что угодно, и был абсолютно честен. Муж говорил это не раз. И в какой-то степени она ему верила. Но Гермиона никогда не могла представить, что лишение наследства будет включено в список того, на что он был готов. Потому что, в конце концов, кто такой Драко Малфой без его богатства и фамилии? И как раз в то утро. Боже. Как раз в то утро. Юридическая встреча по поводу его счетов в Гринготтсе. И она еще пошутила, что он, возможно, растрачивает свое состояние. Малфой сказал, что эта история есть в списке, что он ей все расскажет. И она верила ему, действительно верила. Она сознательно решила поверить ему. Гермиона хохотнула, отвлекшись от мыслей. Потому что каким бы абсурдным и ошеломляющим ни было известие о том, что Драко был лишен наследства, единственное за что Гермиона хотела бороться, так это за его день рождения. Вокруг нее лежали воображаемые осколки, но Гермиона даже не возражала. Потому что она любила его, и память об этом чувстве жила на поверхности ее души, а не в сером веществе ее разума. И еще она не хотела, чтобы он ненавидел свой день рождения. Гермиона отчаянно хотела подарить ему крошечный кусочек счастья. Она хотела, чтобы у него была надежда, даже если ее таяла. Девушка откинулась на спинку дивана, в глазах пульсировала головная боль. После целого дня в присутствии слизеринцев и целого вечера обдумывания и планов, она чувствовала себя переутомившейся и истощенной. Проснувшись, Гермиона утонула в водовороте любимых глаз. Драко провел рукой по ее волосам, убирая локон со лба. Он опустился на колени рядом с диваном, склонившись над ней. На его лице играла мягкая улыбка, теплая и сияющая в свете единственной лампы, которую он включил. Прядь растрепанных светлых волос упала ему на глаза. Было темно. Его день рождения уже почти прошел. – Привет, – сказала Гермиона, глядя на него снизу вверх, все еще сонная. – Привет, – ответил он, улыбаясь все шире. – Устала? Она приподнялась, поймала его за руку и слегка притянула, приглашая сесть рядом. Возможно, это она спала, но он выглядел разбитым от усталости. – Ты весь вечер провел на встречах в Гринготтсе? Ты выглядишь уставшим. Они сидели рядом, ее левая рука касалась его правой. Он переплел их пальцы и, казалось, растворился в легкости этого прикосновения. Гермиона тоже растаяла, умиротворенная теплотой жеста. – Да, провел. Все прошло не очень хорошо. Не то чтобы я ожидал чего-то другого, – он посмотрел на нее усталыми глазами. – Давай я объясню все в другой раз? Это сложно, и я хочу все делать это правильно. Гермиона сжала его руку. Он расскажет ей. И она доверяет ему сделать это, когда и как он посчитает нужным. – Конечно, – сказала она. – Но знаешь, Драко Малфой, я почти готова на тебя обидеться. Он пристально посмотрел на нее, и она тут же пожалела о своей попытке пошутить. Ужас, написанный на его лице, едва не раздавил ее. Гермиона еще раз сжала его руку, немного успокаивая. – Я знаю из достоверных источников, что сегодня твой день рождения, – сказала она. Малфой тут же застонал. Его голова упала на спинку дивана. – Кто? – спросил он. – Панси. Через Тео. Драко издал сдавленный смешок: – Панси? Блядь. С каких пор Блейз Забини – мой единственный верный друг? Гермиона прислонилась к его руке. – Знаешь, она сказала, что я ее лучшая подруга. Малфой усмехнулся, глядя на нее. Его раздражение уже прошло. – Под этим термином вы понимаете абсолютно разные вещи. – Я так и поняла, – согласилась Гермиона, в голове еще шумело после дневных событий. Она еще сильнее прижалась к нему, прильнув. Он разорвал сплетение их кистей, и поднял руку, обвив ее вокруг плеч, притягивая жену ближе. На мгновение Гермиона снова закрыла глаза, чувствуя себя легко в его объятиях, его голова на ее. – Я был рад, что ты не знала о моем дне рождения, – тихо сказал он ей в волосы. Она почувствовала, как он целует ее в макушку, прямо в корону из кудрей, разделявших их. – Почему? – спросила она так же тихо. – Я пойму, если ты не хочешь праздновать, но я, по крайней мере, хотела бы... я не знаю, отметить его? – не найдя его руки, чтобы взять в свою, ладонь Гермионы прижалась к его бедру, кончики ее пальцев слегка надавливали по мере того, как она говорила. – Я предпочитаю не обращать на это внимания, – тихо сказал он, все еще обращаясь к ее макушке. – У меня... напряженные отношения в моей жизни, которые заставляют… – он замолчал. Давление на волосы Гермионы усилилось. – Это уже не то, что раньше, – заключил он, и его голос почти затерялся в ее волосах. Малфой не знал, как сказать ей. Она чувствовала это. Мышцы его бедра напряглись, левая рука на другой ноге открылась и закрылась, в попытке отыскать эквилибриум. Гермиона повернулась к нему, сидя, его рука – все еще на ее плечах, но заставила себя посмотреть ему в лицо. – Ну, – сказала она. – В честь твоего дня рождения, который мы не празднуем, и потому, что у меня не было времени купить тебе нормальный подарок, я хочу тебе кое-что сказать. – Правда? – спросил он, и усталая улыбка не сходила с его лица. Она чувствовала, как он рассеянно играл с ее локонами, закручивая их. – Даже несмотря на то, что у меня нет воспоминаний... пока нет, – оговорилась она, в попытке обнадежить его. – Я поняла, что я чувствую что-то, и это не совсем воспоминание. Я действительно люблю тебя. Я почему-то совсем не подумала о том, что, если я тебя выбрала однажды, должно быть не зря… – Гермиона сделала паузу, рука в ее волосах продолжала танцевать в ее кудрях, посылая крошечные импульсы удовольствия через кожу головы. Она продолжала: – Ты сказал, что избегаешь некоторых трудных тем, потому что, если бы я просто вспомнила, было бы легче. Оглядываясь назад, я думаю, что делала то же самое. Думаю, я просто надеялась, что если вспомню, то мне не придется ничего понимать… потому что это было труднее. И теперь, когда слово «непоправимо» так основательно интегрировалось в ее лексикон, Гермиона чуть не умерла от страха, что более трудный вариант был единственным, который у нее остался. Но было трудно умирать, когда Драко смотрел на нее так, словно она была центром его мира. – Так... с днем рождения? – слабым голосом добавила она. Малфой наклонился к ней, рука в ее волосах нашла путь к ее лицу, огненная буря ощущений коснулась ее кожи. – К черту расписание, – выдохнул он. Гермиона не могла не согласиться. Она поцеловала его, притягиваясь ближе. Отбросив колебания, девушка развернулась, подтянулась и села верхом на его колени. Простое платье, которое выбрала Панси, когда-то прилично доходившее ей до колен, задралось, рука Драко тут же последовала вверх, сминая ее плоть. Гермиона провела руками по его волосам, выдохнув ему в рот, когда его руки скользнули по ее бедрам, чтобы найти талию, и схватить в порыве страсти. Целуя мужа, Гермиона двигалась с ним в унисон, отчаянно пытаясь выжать максимум удовольствия, которое находила в соприкосновении их тел. Его пальцы двигались вверх, касаясь ее ребер, вжимаясь в ее тело. Девушка тяжело дышала, волна жара окатила ее. Гермиона замедлилась, несмотря на бешеный стук сердца и пульсацию желания, спускавшегося все ниже и ниже с каждым восхитительным стоном, вырывавшимся из его горла. Они быстро приближались к намеченным границам, к расписанию, которое вела Гермиона. И хотя в нем не было назначено определенной даты для секса, – сегодня было не время. Не сейчас, когда столько недосказанного и болезненного было между ними, в этот день, предназначенный для празднования. Гермиона отстранилась, ровно настолько, чтобы перевести дух и разрушить волшебство их объятий. Она все еще сидела у него на коленях. Девушка провела пальцами по его лицу, по острому подбородку, по покрасневшим губам. Ее сердце сжалось, когда он склонился к ней. Удивительно, что принятие Драко влияло на ритм ее сердцебиения и ритм дыхания. Особенно в такие моменты, когда оба заикались от изумления. – Ты хотел сегодня спать в своей постели? – спросила Гермиона, и слова сорвались с ее губ прежде, чем она поняла, что даже подумала их. Он закрыл глаза. – Нет. Она отодвинулась еще дальше, ровно настолько, чтобы увидеть его полностью. – Что – нет? – Поверь мне, – сказал он. – Я не жажду спать на этом диване бесконечно. И клянусь тебе, я не настаиваю на близости, не сейчас. Но в следующий раз, когда я буду спать в этой кровати с тобой… – он наклонился, захватывая ее губы в еще одном поцелуе, осторожном и размеренном, его руки обхватили ее лицо, прежде чем он снова оторвался. – Я намерен сделать гораздо больше, чем просто спать. Я не хочу никаких преград. Гермиона мгновенно покрылась румянцем, испытывая одновременно и желание, и отчаяние. Драко снова поцеловал ее, коротко, словно желая положить конец извилистому ходу ее мыслей. – У меня бывали дни рождения и похуже, – сказал он. – Спасибо. Гермиона соскользнула с его колен и уронила голову ему на плечо. Так она и заснула, свернувшись калачиком на великом таинственном зеленом диване, терзаемая преградами памяти в собственной голове. Девушка не знала, как оплакивать воспоминания или как разделить с кем-то свое горе.