Надейся и жди

Сердце разбивается, когда его слишком сильно согрело теплое дыхание надежды, а затем оно оказывается заключенным в холодную реальность. Александр Дюма, Граф Монте-Кристо

— Октябрь Жизнь с Драко была игрой в тяни-толкай. Гермиона узнала об этом относительно рано в их «новой» жизни, которая была полна компромиссов, прогресса и немалого количества неудач. Но сентябрь сменился октябрем, а холодность их разногласий по поводу ее памяти до сих пор присутствовала, и Гермиона не могла не чувствовать, как ее терпение становится струной, натягиваясь во все стороны, с каждым днем все больше и больше, что казалось хватит одного толчка или рывка, чтобы она лопнула. И еще девушка поняла, что в отсутствие ее воспоминаний было что-то еще, чего она хотела. И это что-то, скорее всего, вскрыло бы шов, скрепляющий их осторожную взаимную вежливость, которую разорвало бы на куски наземной миной, которую им еще только предстояло обезвредить. На следующий день после ее дня рождения Драко перенес свои исследования обратно на работу, и они молча договорились не обсуждать его работу над поиском ответов. Эта невысказанность между ними стала третьим лишним, который присутствовал все время между ними: постоянный незнакомец, требующий внимания, но никем и никогда не признаваемый. Потому что, пока они могли игнорировать третьего лишнего, загоняя его в темные углы, которых они избегали, Драко и Гермиона могли притвориться, что живут довольно прекрасной жизнью, где Малфой снова спал в своей постели, а Гермиона носила кольцо на левой руке. Она могла спать, прижавшись к его груди, теплой и мощной, напоминающей о чувстве, назвать которое иначе как родное девушка не могла. Она начинала свой день с того, что проводила руками по его обычно безупречным волосам, которые после ночи были в совершенном беспорядке. И ложась спать, она нежно целовала его в губы и шею, словно извиняясь за разговоры, которых не было; как будто обещая таким образом, что они разберутся. Но на этом их близость со дня рождения Гермионы закончилась. Еще один барьер был воздвигнут разногласиями, которые они игнорировали ради того, чтобы растянуть свой маленький кусочек мира и счастья как можно дальше. Но в промежутках Гермиона выживала. Ржаной хлеб для Лонг Трейд. – Я хочу воспользоваться думосбросом, – сказала она, присаживаясь на край кровати, пока Драко выбирал одежду из шкафа. Гермиона ожидала, что у него будут возражения. Чего она не ожидала, так это того, что температура в комнате резко упадет одновременно с тем, как застыл ее муж, каждый его мускул и нерв. Грейнджер считала свои вдохи, вспоминая последний раз, когда они разговаривали об этом, так давно. В конце концов Малфой снова двинулся, повернувшись к ней оттуда, где стоял у двери в гардеробную. Гермиона отказывалась отступать от своих слов. Она хотела этого. Гермиона давно поняла, что это было то, что ей нужно: воспоминания от друзей и мужа были единственным вариантом вернуть утраченное в ее случае. И она хотела их. Гермиона знала, что Малфой не понимал, но очень хотела, чтобы он понял. Даже если ее целители думали, что использование думосброса может повредить ее способности когда-либо восстановить ее воспоминания, Гермиона уже смирилась с тем, что потеря памяти была перманентной. Настолько, что потерю даже самого ничтожного шанса на то, что они могут вернуться, она была готова обменять на абсолютную уверенность в том, что она увидит то, что утратила в воспоминаниях других. Посредством думосброса Гермиона могла подобраться к потерянным воспоминаниям ближе всего. – Мы уже обсуждали это, – осторожно выдохнул Драко. – Несколько месяцев назад. Все изменилось. Гермиона увидела, как губы Малфоя сжались в тонкую линию; он пытался взять себя в руки. – Мне кажется, тогда я напомнил тебе, что ты слишком упряма, чтобы сдаться, – его слова звучали принужденно, с трудом. Если страх и имел форму, то в этот момент Драко Малфой олицетворял его. Он отвернулся и продолжил одеваться, исчезая в гардеробной, пока Гермиона сидела и размышляла, насколько сильно она собирается надавить, сколько они могут выдержать. – Я не сдаюсь, – сказала она, настойчиво повышая голос, чтобы он донесся через дверь в тот угол гардеробной, куда он удалился. – Я хочу попробовать что-то новое. Я не могу продолжать делать то же самое, не получая результата. Из гардеробной появился Драко, одетый для работы; он настойчиво смотрел на все кроме нее. – А если тебе будет больно? Если это сотрет последний шанс на самом деле вернуть твои воспоминания? – Что-то лучше, чем ничего, – настаивала она. У нее перехватило дыхание, она не хотела ссориться. Гермиона просто хотела, чтобы Малфой понял ее, чтобы он был на ее стороне. А потом она увидела, как отлетел осколок чувства, от которого он должен был избавиться, чтобы отгородиться окклюменцией; его взгляд стал отсутствующим. Секундное движение, но этого было достаточно, чтобы Гермиона заметила. – Пожалуйста… – начала она. – Думосброс это даже отдаленно не одно и то же, – сказал он. Умиротворенный тон его слов, только еще больше расстроил ее. – Не знать, что ты чувствовала… – продолжал он. Гермиона смотрела, как он застыл, когда сила слова покинула его, еще больше вымораживая ее. – Мне пора на работу… – заключил он. Сбежал как трус. Шокирующе внезапное отступление. Прежде чем Гермиона успела потребовать, что они должны взглянуть этой проблеме в лицо; чтобы он позволил ей объяснить, что они должны пройти через это без окклюменции, которую они так старательно избегали, Малфой аппарировал прочь с едва заметным намеком на гримасу, сквозящим через щиты его окклюменции. В ярости и отчаянии Гермиона наконец поднялась с кровати и пошла на кухню, где впервые с тех пор, как десять месяцев назад проснулась в больнице Святого Мунго, заварила себе утренний чай. — – Так вы все еще в ссоре? – спросил Гарри, стоя в дверях убогого кабинета Гермионы в министерстве. – Ты делаешь довольно агрессивные пометки. Можно подумать, что это одно из моих эссе по зельям. Гермиона посмотрела на своего друга, на этот дразнящий блеск в его зеленых глазах, пытающихся вызвать у нее легкомыслие, и слабо улыбнулась. – Мы не в ссоре, – сказала она. – Вы в ссоре, – заключил Гарри с той неприятной уверенностью, которая была ему присуща, потому что этим он зарабатывал себе на жизнь – разоблачением лжи. Он сидел в маленьком кресле, втиснутом в угол комнаты. – Может, пообедаешь со мной сегодня? – спросил он. – У меня есть что-то, чем я хотел бы поделиться с тобой. – Не могу, нужно вычитывать кучу отчетов. Просто скажи мне здесь, – она не смотрела на него, когда говорила это, но чувствовала, что он наблюдает за ней, оценивая ее, как они оба знали, ложь. Единственным ответом Гарри был тихое хмыканье, обозначающее, что он не верит ей. Гермиона вздохнула: – Мы просто… не сошлись во мнениях на данный момент, хорошо? Вместо того чтобы облегченно вздохнуть от того, что она наконец-то сказала ему правду, Гарри занервничал, запустив руку в свои растрепанные волосы, что было постоянным явлением в моменты неуверенности, если таковые вообще были. – Джинни сказала мне, что я должен спросить о... – его голос затих, и то слово, которым он хотел закончить фразу, потерялось в окружающем белом шуме чар и заклинаний, которые защищали собственность министерства. Поведение Гарри только заставило Гермиону почувствовать себя неловко. – Насчет чего, Гарри? – подсказала она, готовясь к удару от Джинни, нанесенному Гарри. – О сексе и о том, происходит ли он… все еще… – простонал Гарри. – Сейчас я спрашиваю об этом только, чтобы угодить жене. Пожалуйста, можешь не отвечать на этот вопрос. – Ты думаешь, Джинни успокоится без ответов? – спросила Гермиона, разрываясь между болезненным унижением и приливом веселья. Гарри выглядел более смущенным, чем она, и это помогло. – Я бы предпочел, чтобы она сама связалась с тобой через камин и задала их, а не использовала меня в качестве совы. Гермиона улыбнулась, гадая, каким образом Джинни убедила Гарри расспрашивать об ее сексуальной жизни заочно. – Скажи Джинни, что нет, это был всего один раз. Но спим мы вместе. Как бы неловко ни выглядел Гарри, сдвинув брови, нервно перебирая костяшками пальцев и дрыгая одной ногой в отвлекающем быстром темпе, Гермиона должна была отдать должное его стараниям. – Так это было… хорошо? – он рискнул. – Неплохо… – ответила она. Гермиона снова вздохнула и отложила перо. Девушка собрала пергаменты на своем столе и аккуратно положила их в свои папки, принимая тот факт, что ей предстоит участие в неофициальном допросе Гарри. – Я попросила его прекратить исследования по моему делу, – сказала Гермиона. Она не рассказала Джинни, она не могла заставить себя сделать это даже в течение нескольких дней после того, что было одновременно одним из лучших и худших дней рождения в жизни Гермионы. Но теперь, наедине с Гарри и через почти месяц размышлений на тему, она могла это сделать. – Мои целители перестали искать альтернативные причины и способы лечения, – Гермиона втянула побольше воздуха в легкие, решив сохранить ровный голос. – Не думаю, что когда-нибудь ко мне вернутся воспоминания, Гарри. Гермиона подняла руку в останавливающем жесте, увидев, что он собирается ей ответить. – Я приняла это. Я пытаюсь двигаться дальше. Но Драко… у него возникли некоторые проблемы с моим решением. Все, что Гарри собирался сказать, очевидно, замерло у него на губах. Он плотно их сжал. Гермиона иногда забывала, что из всех, кого она знала, Гарри был экспертом в получении плохих новостей, в обработке их на лету и соответствующей реакции. Это был навык человека, побывавшего в ситуации, когда кто-то узнает, что должен умереть, принять это, но сделать это в любом случае. Гермиона немного смягчилась, когда увидела, что он обдумывает ее слова. – Значит, вы в ссоре? – заключил он, глядя на нее в поисках подтверждения. – Не совсем. Мы в основном не говорим об этом, немного компромиссного молчания, – сказала она. – Сегодня утром я попросила кое-какие воспоминания, чтобы использовать думосброс, и это… ну, ему не понравилась эта идея. – Но если твои целители не… – начал Гарри. – Они оставили план ухода прежним, что технически означает запрет на думосброс. Но я думаю, что мы уже прошли этот этап, не так ли? – спросила она. – Вообще-то я хотела попросить тебя и Джинни… Не могли бы вы поделиться со мной воспоминаниями? Гарри, казалось, был ошеломлен; его глаза на мгновение расширились, затем он нацепил нейтральное выражение – навык из школы авроров. Много лет назад он смотрел бы на нее широко раскрытыми глазами, не веря своим глазам. Ей потребовалось почти десять месяцев, чтобы распознать в нем это новое умение, отточенное за последние шесть лет. – Я не… Миона, я не знаю, удобно ли мне это, – сказал он через некоторое время. – Гарри, я хотела бы увидеть некоторые важные события в моей жизни, если сама не могу их вспомнить, – сказала она, стараясь не огрызнуться. Она чувствовала, как к ней подкрадывается повторение того же разговора, что был у нее с Драко этим утром. Та же песня, но в другой тональности. – Но если твои целители считают, что это небезопасно… если Драко не считает… – Драко не имеет права принимать решения о моем здоровье, – настаивала Гермиона, ее тон колебался между возмущением и злобой. Она запоздало подумала, что это был первый раз, когда она слышала, чтобы Гарри называл Малфоя по имени. Несмотря на то, что она злилась, Гарри рассмеялся. – Он принимал всевозможные решения о твоем здоровье, когда ты лежала без сознания в больнице Святого Мунго. Так обычно делают женатые люди, знаешь ли. – Гарри сказал это после того, как недоверчиво рассмеялся, немного веселья все еще присутствовало в его словах, но при этом они были пронизаны серьезностью, которая застала Гермиону врасплох. У нее не хватило духу задуматься над правдивостью или смыслом его слов. Потому что она знала, что он не ошибся. – Мои целители запретили использовать думосброс только из-за опасений, что это помешает мне восстановить мои настоящие воспоминания! Гарри, они не вернутся! Это… Я готова двигаться дальше. Мне не нужны воспоминания, но я, по крайней мере, хотела бы увидеть их, в какой-то степени, – она чувствовала, что теряет контроль над своим голосом, который начинает дрожать. Ее горло сжалось, она была расстроена и отчаянно хотела, чтобы ее друг понял, чтобы Драко понял, чтобы они все поняли, что она устала. Так сильно устала жить в неведении. От жалости, промелькнувшей на лице Гарри, Гермионе захотелось заползти под стол и спрятаться. Она сжала кулаки, ногти впились в ладони в попытке подавить жгучие слезы разочарования, которые девушка отчаянно не хотела проливать. Гарри встал и пересек ее маленький кабинет, притянув ее в объятия к своей груди. – Прости, – сказал он, обнимая ее так, как обнимал во все худшие моменты жизни Гермионы. Моменты, омраченные войнами, смертью, страхом и горем. – Ты помнишь, сколько раз ты говорила мне пойти к Дамблдору по разным поводам? Или прислушаться к голосу разума? Или быть осторожным? Я должен был послушаться тебя. Мне потребовалось слишком много времени, чтобы понять это; и я думаю, что если бы я понял это раньше, то это могло бы спасти несколько жизней. – Его голос, где-то над ее головой, казалось, был пропитан тяжестью того, что он не мог изменить. – Я должен был послушаться тебя, потому что у тебя потрясающее суждение. Ты такая рациональная… логичная. Ты принимаешь правильные решения. Гарри вздохнул и выпустил ее из своих крепких объятий. – Не думаю, что это хорошее решение, Миона. Гермиона встретилась с ним взглядом. Она была благодарна ему за заботу, но ее мозг уже все решил. – Но это мое решение, – сказала она ему, чувствуя себя истощенной от разочарования, пережитого этим утром. Гарри все еще держал руки на ее плечах. Он сжал их в жесте поддержки. Поттер наблюдал за ней, изучал ее дольше, чем она ожидала, а затем заговорил: – Просто не делай того, что не сделал бы я. Гарри улыбнулся ей уголками губ, напряженно и настороженно, и повернулся, чтобы уйти. Он остановился у двери в ее маленький кабинет, пару раз постучал, обдумывая что-то про себя. Гермиона с любопытством наблюдала. – То, что я хотел тебе сказать, – заявил он. – Ну, то, что мы с Джинни, вообще-то, хотели тебе сказать. Она дома, неважно себя чувствует… как обычно… в первом триместре. – Он посмотрел на нее с блеском гордости в глазах. – У нас будет третий. — После ухода Гарри Гермиона почувствовала себя неловко, неуютно и не в своей тарелке, чего не было с тех самых первых месяцев без воспоминаний, когда все казалось слишком новым, слишком необычным, да и просто слишком. Буйство эмоций действовало на желудок, и Гермиона почувствовала, как начинается головная боль. Из-за эмоций ей было сложно реально понять, что она чувствовала по-настоящему. В груди по очереди возникало что-то вроде радости, желания и ревности. Нарастающая головная боль была под стать ее общему чувству разочарования и заставила Гермиону пойти ва-банк в вопросе о воспоминаниях. Если Гарри не поможет ей, возможно, ей удастся убедить друзей-слизеринцев. Она послала сов Панси и Тео, с вопросом, могут ли они встретиться с Гермионой в ее квартире. А потом, впервые за свою профессиональную карьеру, за исключением случая, когда ее «похитил» Тео, Гермиона сбежала с работы под сомнительным предлогом, что у нее болит голова. Ее босс лишь коротко кивнул и взмахнул рукой. Они оба знали, что работа Гермионы мало что значит. Следующим пунктом в списке дел, которые Гермиона должна была сделать, было вернуть себе прежнюю работу. Или получить другую. Потому что, если она проведет еще хоть немного времени в своем кабинете, вычитывая отчеты для каждого гребанного отдела Министерства, она сойдет с ума. И, честно говоря, у нее было не так уж много времени. Гермиона аппарировала обратно в квартиру и сразу же начала рыться на кухне в поисках чего-нибудь, что могло притупить головную боль. Нерешительный стук в дверь прервал ее поиски. Гермиона замолчала, склонила голову набок и посмотрела на дверь, неуверенная, что вообще что-то слышала. Она приблизилась. Это была такая редкость, что кто-то действительно использовал входную дверь в квартиру, что она занервничала. – Я больше не буду этого делать, Тео. Я и так почувствовала себя просто плебейкой, делая это только один раз… – голос Панси донесся через дверь резким, раздраженным скрежетом. Гермиона услышала раздраженный стон Тео, за которым последовал гораздо более громкий стук, поразивший Гермиону своей силой. Она распахнула дверь: Тео все еще держал руку поднятой, явно намереваясь продолжить стук. – Что вы делаете? – спросила Гермиона. Панси влетела в квартиру, почти толкнув Гермиону, протискиваясь мимо нее. Тео нахмурился, все еще стоя снаружи. – Ты же исключила нас из защитных заклинаний, помнишь? Гермиона вспыхнула. Она не помнила. На самом деле, со всем, что свалилось на нее в течение последнего месяца, тот факт, что она ограничила доступ своим друзьям в их квартиру, полностью вылетел у нее из головы. – Так чем обязаны столь любезным вызовом? – спросила Панси язвительным тоном. Она сидела, скрестив ноги, в кожаном кресле в гостиной. Ее руки тоже были скрещены, и Паркинсон нетерпеливо выстукивала дробь наманикюренными ногтями. – Надеюсь, ты понимаешь, что мне есть чем заняться? Ты даже не удосуживаешься появиться ни на одном из пятничных сборищ почти весь месяц подряд, и мне непонятно, с чего вдруг ты решила, что можешь просто вот так вызвать меня… – Мерлин, Панси, дай ей шанс объясниться, прежде чем зачитать приговор, – упрекнул Тео, присаживаясь в другое, большее по размеру кресло, оставляя для Гермионы диван. Гермиона бросила на них настороженный взгляд, внезапно почувствовав себя гораздо менее уверенной в том, как пойдет этот разговор. Крукс запрыгнул на колени Тео, жадно принимая ласку. – Ты вовремя, Грейнджер, мне нужно одолжить твою кошку, – сказал он, призывая из кухни кошачьи лакомства. – На самом деле домашние животные не для этого, Тео. – Я в курсе. Но Блейз упомянул, что скоро у меня может появиться кот, поэтому я решил прокатиться с Круксом в поместье и посмотреть, что из этого выйдет. Гермиона наклонила голову, насколько это было возможно в ее замешательстве. – Что ты имеешь в виду, когда Блейз сказал, что у тебя может появиться… Панси прервала ее, закатив глаза и раздраженно фыркнув. – По материнской линии у него есть провидцы. На Нотта это почти не повлияло: он совершенно бесполезен как провидец, лишь изредка говорит что-нибудь интересное. Но Тео не может оставить эту идею с котом. – Значит, ты просто хочешь… взять себе мою кошку? Как надолго? – Блейз не сказал, наверное, всего пару дней. Прочувствовать, каково это жить с котом. Гермиона наблюдала за Круксом, явно влюбленным в своего слизеринского друга. – Тебе придется давать ему настоящую еду, а не просто лакомства, – предупредила Гермиона. Очевидно, это было единственное разрешение, в котором нуждался Тео; он выглядел взволнованным своей победой. – А теперь вернемся к нашим баранам, – продолжил Тео. – Должно быть, у тебя на уме что-то важное, если ты сама позвала нас. Он сказал это без раздражения. По правде говоря, Гермиона понятия не имела, как выглядит Тео, когда расстроен. Но что-то в его словах и в том, как он это сказал, заставило остро осознать, что Гермиона ни разу не обратилась к ним за помощью по собственной воле. Всякий раз, когда они проводили время вместе, это было по инициативе одного из двух слизеринцев или во время их пятничных вечеров. С неприятным чувством в животе Гермиона поняла, насколько эгоистичной стала. – О, – сорвалось с ее губ, и она еще глубже вжалась в диван. Панси издала тихий смешок со своего места в другом конце комнаты. – Честно говоря, я впечатлена, что ты прочитала этот подтекст, – сказала Паркинсон, вставая, прежде чем пересечь комнату, чтобы присоединиться к гриффиндорке на диване. Гермиона увидела, как Тео гримасничает на заднем плане; его отвращение к зеленой мебели было очевидным, как всегда. И как будто дело о преступлениях Гермионы было забыто, Панси проговорила: – Так чем мы можем быть полезны, Грейнджер? – Возможно, это как-то связано с ссорой, которой якобы нет, по настоянию Драко, – предположил Тео. Панси задумчиво хмыкнула рядом с Гермионой. – Может быть, – согласилась она. – Знаешь, Тео, я даже слышала, что Драко снова спит в своей постели. – В своей постели, говоришь? Но Панси, что бы это могло значить? – воскликнул Тео в притворном шоке. Гермиона оказалась в плену, когда перед ней развернулась драма между двумя слизеринцами. – Трудно сказать, Тео. Видишь ли, мой опыт в дамском белье так и остался не востребованным, – и с этими словами Панси резко выгнула бровь в сторону Гермионы. И хотя Гермиона чувствовала себя жалкой пародией на подругу, она не могла не ухмыльнуться, глядя на шоу, которое только что устроили Тео и Панси. То ли для собственного развлечения, то ли чтобы предложить ей свою извращенную слизеринскую версию прощения, – она не могла сказать. Но Гермиона узнала от них достаточно, чтобы иметь некоторое представление о том, как подыграть. – Это потому, что я его не надевала вовсе, – закончила Гермиона за Панси с понимающей улыбкой. Гермиона словно сделала Панси величайший подарок, какой только могла себе представить. Ее лицо просияло, и она бросилась к Гермионе в кратком, но сильном объятии. – О, я так горжусь тобой. А теперь мне нужно узнать все о сексе, – Паркинсон преувеличенно потерла руки, явно отчаянно желая узнать подробности. Гермиона покраснела, неприятный жар и румянец поползли вверх по ее шее и лицу. Тео издал сдавленный звук с другого конца комнаты. – Пожалуйста, не надо, я и так слишком много знаю о твоей сексуальной жизни, – на мгновение Тео так сильно напомнил Гермионе Гарри, что это было почти смешно. Оба с темными волосами, хоть и уложенными по-разному; оба с зелеными глазами и пренебрегают правилами, если того требует ситуация, и привычка застукивать Гермиону и Драко в интимные моменты. Неудивительно, что он ей так нравился, ведь у них с Гарри было больше общего, чем им обоим, вероятно, хотелось бы признать. – Я не за этим вас сюда позвала, – выдавила из себя Гермиона. Панси и Тео среагировали одновременно, но очень по-разному. – Жаль, – сказала Паркинсон. – Слава богу, – сказал Тео. – На самом деле я надеялась, что смогу получить от каждого из вас несколько воспоминаний, которые можно будет просмотреть в думосбросе. Воспоминания обо мне и Драко, то есть о пятничных сборищах, о нашей свадьбе… если вы были там… а вы были? – ход мыслей Гермионы резко оборвался; она сильно смутилась и почувствовала новый приступ раздражения. Она даже не знала, были ли эти двое, самые близкие люди в ее новой жизни, на ее свадьбе. Даже после того, как Драко рассказал ей эту историю, прижимаясь губами к ее плечу и обнимая в конце ее дня рождения, испорченном ссорой, ей и в голову не пришло поинтересоваться подробностями списка гостей. И это была лишь одна из тысяч подробностей, из-за которых просто услышать о ее прошлом было недостаточно. Как ни приятно было это слышать, Гермиона хотела видеть. Драко мог рассказать только то, что помнит. Тео и Панси заговорили одновременно. – Да, мы были на вашей свадьбе, – ответил Тео со смешанным выражением на лице: отчасти жалость, отчасти нежность. – Черт возьми, нет, я не дам тебе воспоминания, – сказала Панси с большим возмущением, чем Гермиона считала уместным. Гермиона слегка кивнула Тео в знак признательности и благодарности за ответ на ее вопрос, прежде чем повернуться к Паркинсон. – Я так понимаю, Драко предупредил тебя, чтобы ты тоже не давала мне воспоминаний? – спросила она язвительно, не в силах сдержаться. Ей уже отказал Гарри, а значит, и Джинни, по умолчанию. Теперь Панси Паркинсон больше всех на свете хотела играть по правилам Драко? Тео вмешался с ответом как раз в тот момент, когда Панси открыла рот, чтобы выплюнуть что-то еще более ядовитое в сторону Гермионы. Однажды змея – змея навсегда. – Это несправедливо по отношению к Драко, Грейнджер. Мы все получили краткое изложение твоего плана лечения, – нежность исчезла с его лица, но жалость осталась. Тео боролся с Круксом, который пытался сбежать с его колен. Временно успокоившись, кот устроился калачиком на его коленях; Панси с усмешкой наблюдала за ним. – Мне не светит вернуть воспоминания, – сказала Гермиона. Интересно, сколько раз ей придется это повторять, прежде чем окружающие поверят? – Джинни дает тебе воспоминания? – спросила Панси, стоявшая рядом. Гермиона заколебалась. Сначала ее смутил этот вопрос. Но когда мотивы Панси стали ей понятны, Гермиона потратила слишком много времени, чтобы сформулировать ответ, который мог бы дать ей то, что она хотела. – Значит, это не так, – заключила Паркинсон в тишине. – Черт побери, Грейнджер. Так что? Если я дам тебе воспоминания, то смогу стать номером один для тебя, не так ли? Потому что это важно для тебя? Панси шикнула на предупреждающий звук Тео, который поднял Крукшенкса и выглядел почти так, как будто пытался выставить кота в качестве специфического оружия против Паркинсон. – Я не собираюсь этого делать, Тео. Но я расстроена из-за этого, ясно? И ты, – она снова обратила свое внимание на Гермиону, указывая на нее единственным, почти черным ногтем. – Я очень злюсь на тебя. Я очень не люблю делать правильные вещи, особенно когда это активно работает против моих интересов. Но… Грейнджер, пока твои целители не скажут, что это безопасно, я не буду этого делать. Конечно, Гермиона перешла в другую реальность, где Панси Паркинсон соблюдала границы, и у нее был стержень и какой-то извращенный кодекс этики, который вступал в игру именно тогда, когда Гермионе это было нужно меньше всего. Тео внезапно поднялся, все еще держа Крукса на руках. – Послушай, Грейнджер, – начал он, явно готовясь уйти вместе с ее котом. У нее не было сил разубеждать его в этом вопросе, каким бы абсурдным он ни казался. – Ты прятала для меня незаконные вещи, – его взгляд метнулся к запертой и охраняемой комнате для гостей. – Я твой должник. И хотя может показаться наоборот, но я думаю, что это мой шанс рассчитаться с тобой. Гермиона уронила голову на руки с разочарованным стоном, снова готовая разреветься, измученная тем, что постоянно не в ладах со всеми вокруг. Панси встала и на мгновение, на краткий миг, положила наманикюренную руку на плечо Гермионы; затем мягкое пожатие, за которым последовало тихое «эта юбка чертовски отвратительна», а затем она ушла, следуя за Тео. — Гермиона аппарировала с мягким хлопком у входа в магазин зелий Драко на краю Ноктюрн Аллеи. Рабочий день почти подошел к концу, и она не могла места себе найти без своих исследований, своей кошки или настойчивых друзей в ее жизни, которые делали ей одолжение, игнорируя ее просьбы. Поэтому вместо того, чтобы сидеть за кухонным столом, уставившись на вазочку с конфетками яблочного вкуса, желая понимания, которое, казалось, никто не мог ей дать, она решила действовать. Гермиона вошла в магазин, напряженные нервы напряглись еще больше от мягкого перезвона над дверью, который возвестил о ее появлении. Она еще не была здесь, и прелестный маленький магазинчик застал ее врасплох: готовые к покупке зелья выстроились на полках у входа, а ближе к задней части были объявления о зельях на заказ и оптом. В нем, конечно, не было поистине Малфоевсково величия, как в прежне времена, но местечко было отлично организованно в сдержанной, элегантной эстетике, присущей Малфою. Гермиона не могла сдержать гордости, оглядывая магазин, который в этот ранний вечерний час был благословенно пуст. Для ее второй попытки завязать этот разговор свидетели не требовались. Сердце Гермионы упало вниз, когда Драко вышел из комнаты, примыкающей к задней части магазина, явно ожидая клиента. Его лицо озарила улыбка, теплая и приветливая. А потом, как будто воспоминание об их утреннем споре догнало его, и холод овладел его чертами. – Ты занят? – спросила Гермиона, не зная, как еще поприветствовать его. – День был тяжелый, – сказал он. Он кивнул ей, чтобы она следовала за ним обратно в подсобку. Проходя через дверь между двумя пространствами, Гермиона обнаружила, то, что было скрыто от взора покупателей. Несколько котлов кипели одновременно, все на разных стадиях завершения, некоторые кипели, некоторые томились на медленном огне, другие выглядели полностью остывшими. Сразу несколько различных запахов ударили Гермионе в нос; пары различных зелий смешивались и кружились в воздухе. Ее глаза расширились при виде ингредиентов, кучи баночек, выстроившихся вдоль полок во впечатляющей коллекции, соперничающей в памяти Гермионы только с запасами профессора Снейпа в Хогвартсе. А еще были книги, разбросанные повсюду и вовсе не в таком порядке, как коллекция в их квартире. Это был бессистемный библио-взрыв, на грани паники, посреди которого устроился Блейз Забини, положив ноги на стол, и читал маггловскую книгу о сотрясении мозга. При виде этого зрелища поток мыслей Гермионы остановился. Блейз взглянул поверх книги, осматривая ее: он выглядел одновременно не удивленным и печальным – это все умещалось в одно выражение лица. – Ты здесь работаешь? – спросила она Блейза, не в силах произнести ни слова. Драко, казалось, был занят весьма агрессивно бурлящим котлом. – В некотором смысле, – ответил Блейз, не отрываясь от книги. Гермиона повернулась к Драко, ища дальнейших объяснений. – Блейз владеет магазином, – сказал Драко с легким вздохом, переключаясь с движения по часовой стрелке на движение против часовой стрелки. – По крайней мере, большей частью, он – мой основной инвестор. Забини, очевидно, никак не прокомментировал случившееся. – Ты же знаешь, Блейз, что сегодня Тео похитил Живоглота. У тебя есть какие-нибудь соображения на этот счет? На долю секунды Драко прекратил помешивание. Затем быстро опомнился и продолжил свои манипуляции, но этого было достаточно, чтобы Гермиона заметила его удивление. – У Тео наш кот? – спросил Драко, нахмурившись. Блейз захлопнул книгу, которую держал в руках, сбросил ноги со стола и встал в последовательной серии плавных движений. Он слегка пожал плечами. – Он подумывает завести своего, – сказал Блейз и положил книгу на стол рядом с остальными, очевидно, туда, куда переместились исследования Драко. – Меня не интересует, о чем вы собираетесь говорить, поэтому я ухожу, – объявил он. Драко никак не прокомментировал действие своего друга, кроме небольшого раздражительного хмыканья, нарушившего его концентрацию при добавлении нового ингредиента в котел. Блейз остановился, проходя мимо Гермионы, чтобы произнести одну-единственную фразу, едва слышную Драко на другом конце комнаты. – Если бы ты меня спросила, я бы сказал, что он тоже напуган, Грейнджер. Блейз продолжил свой путь, вышел обратно в главный магазин, и затем тихий звон колокольчиков возвестил о его полном уходе. Драко вздохнул, когда Блейз вышел, и наложил на котлы заклинание стазиса. – Я должен извиниться за сегодняшнее утро, – сказал он, когда Гермиона сделала шаг к столу, заваленному книгами о памяти. Она выбрала одну наугад и внимательно осмотрела ее, прислонившись к столешнице, лицом к Драко. – Я и не знала, что у тебя так много книг по исследованию, – сказала она. В некоторых книгах она узнала те, которые он приносил в квартиру, а затем забрал после их разногласий. Но другие она видела впервые и, скорее всего, они входили в его обширную личную библиотеку. – Возможно, я в еще большем отчаянии, чем ты думала, – одной рукой он упирался в край стола, за которым работал; своего рода якорь в зыбких водах. Сомнение закралось в разум Гермионы, просачиваясь сквозь кожу и впитываясь глубоко под нее. Не так давно она была уверена, что воспоминания не имеют для него никакого значения, что ее будет достаточно для него – с ними или без них. Но столкнувшись с этим небольшим арсеналом исследований и таким открытым проявлением отчаяния, она не могла не задуматься. Гермиона проглотила свой страх, который чуть не сломал ее пополам. Она заставила себя посмотреть правде в глаза. – Я надеялась, что для тебя не имеет значения, вспомню я или нет, – сказала она, ее неуверенность в себе омывала острые края ее страха. – Но ты не можешь ее отпустить, правда? Ту, кем я была раньше… – девушка инстинктивно скрестила руки на груди, но, даже осознав оборонительный характер этой позы, она продолжала обнимать себя, словно успокаивая. Тихим голосом, ненавидя себя за это, но будучи вынужденной, она произнесла: – Ты вообще когда-нибудь сможешь? Сначала на лице Драко промелькнуло мрачное выражение, ледяная ярость – когда ее слова повисли между ними. Гермиона увидела боль и гнев, но затем, выражение его лица изменилось, словно физически вытеснив прежние эмоции. Драко поднял якорь, пересекая море между ними, и чуть не раздавил ее в объятиях. Одна рука скользнула ей за голову, прижимая к себе. Гермиона чувствовала, как неуверенно поднимается и опускается его грудь, прижимаясь щекой к ее щеке, как неровно колышется ее кудряшка от его дыхания. Это было объятие, так похожее и в то же время, так отличающееся от того, которое Гарри подарил ей ранее в тот же день. – Боже, неужели мои действия заставили тебя так думать… блядь… Я вообще не имел в виду… – казалось, его мозг был не властен над тем, что он говорит. Гермионе потребовалось мгновение, чтобы отреагировать, удивленная тем, как он внезапно оттаял, но она обхватила руками его за талию, ища исцеления в том, от чего хотела исцелиться. – Прости, Гермиона, – прошептал он ей в щеку. Из всех различий между этим Драко и тем, кого она знала до того, как все это случилось, от его способности извиняться, признавать последствия своих действий и слов, просто перехватывало дыхание на раз-два. – Причина совсем в другом, – продолжал он, отстраняясь. Гермиона посмотрела на него, желая, чтобы он понял. – Мне не нужно, чтобы ты меня спасал, – сказала она. – Я принимаю это. Его руки нашли ее левую руку. Гермиона нахмурила брови, когда Малфой сдвинул ее рукав до локтя, нежно проведя пальцами по коже ее предплечья, где когда-то красовалась уродливая надпись. – Я знаю, что ты не… что тебе не нужно, чтобы кто-то тебя спасал, – Драко не смотрел на нее, просто легонько проводил пальцами по ее руке, разжигая огонь против ее воли. Малфой сделал небольшой вдох, и сердце Гермионы упало в предвкушении и страхе. – Мы партнеры в этом деле. Я знаю, что тебе не нужны воспоминания, но я просто… я должен оставить тебе выбор. – Он едва заметно пожал плечами. – Ничего не могу поделать. Еще одно эхо, такое острое и близкое. На мгновение Гермиона снова почувствовала буквы, вырезанные на ее коже, боль от которых успокоило его мягкое прикосновение; надпись, стертая его невероятной преданностью. Это было совсем не то, что она ожидала, но Гермиона могла понять мужа. Она протянула руку, чтобы остановить его, перебирающего буквы, которых там больше не было. – Это мой выбор, – сказала она. – Я хочу вернуть то немногое из своего прошлого, что могу. И если я могу увидеть хоть что-нибудь… Руки Драко нашли ее лицо, обхватив подбородок, он подошел еще ближе, прижимая ее к столу. Его лицо перекосилось, в каждой черточке была агония. – Но если это причинит тебе боль… – он замолчал. Одна его рука скользнула по ее виску, страх и благоговение смешались под странными углами, пытаясь найти равновесие. – Пожалуйста, – взмолилась Гермиона, наконец-то потеряв контроль над собой, болезненно осознавая, как сильно этот момент без него напоминает ей о том, о чем она постоянно просила Драко. – Я тоже в отчаянии, – сказала она. Еще одно эхо, на этот раз его слов. – Что мы делали в это время в прошлом году? Ты знаешь, потому что помнишь, я знаю только потому, что мне сказали или потому, что у меня запланирован секс в ежедневнике. Вот только… этого недостаточно. Если я не могу вспомнить, почему я не могу хотя бы посмотреть? – она не собиралась так много выплескивать, вываливать, что наболело. Но начав, она уже не могла остановиться. – Я хочу знать, когда мы решили, что хотим иметь семью. Или наш первый поцелуй. Я хочу видеть, как мы танцуем на свадьбе Гарри и Джинни, а не только в четырехсекундном цикле на фотографии. Ее грудь вздымалась, зрение затуманилось; Гермиона сморгнула слезы. Теплые руки обхватили ее лицо. Во взгляде Драко, когда он смотрел на нее, не было ни льда, ни водоворотов, ни ртути, только ощущение дома. – Я не хочу ссориться, – сказала она, стараясь придать своему голосу твердость. Он слегка покачал головой, прежде чем опуститься еще ближе к ней, прижимая ее руки к своей груди. – Я тоже, – сказал Малфой. И если Гермиона попыталась восстановить подобие контроля над своим тоном, его голос, казалось, дрогнул. Его слова прозвучали деревянно и натянуто, как будто их выдавили. – А без них у меня есть шанс? – тихо спросил он. – Шанс на что? – Чтобы убедить тебя снова полюбить меня. Даже если ты не помнишь первый раз. Гермиона была благодарна за их близость, за то, что его крепкое тело прижималось к ней, прижимая ее бедра к столу позади них. Потому что без этой поддержки девушка могла бы споткнуться из-за неожиданной грусти, охватившей ее. У нее были свои сомнения, а у него, очевидно, свои. – О, Драко, – прошептала она, отчаянно желая поцеловать его. Она закрыла крошечное пространство и прижалась губами к его губам, держа их лица близко. – Вот почему это так трудно, – продолжала она между крошечными поцелуями, чтобы успокоить его. Тепло окутало ее, когда одна из его рук нашла основание ее шеи, запутавшись в ее волосах так, как она любила. Гермиона чувствовала себя любимой. – Я уже тебя полюбила заново и стала жадной и эгоистичной, потому что все, о чем я могу думать, это то, как сильно я хочу знать каждое мгновение, которое у нас было… Рот Драко поглотил любые другие признания, которые она могла бы высказать, – резкое отклонение от нежных, успокаивающих поцелуев, которыми она его осыпала. Его поцелуи были отчаянными, поцелуями облегчения, посылающими волны жара по ее коже. До сих пор, избегая обсуждения воспоминаний, между ними установилась холодность и застой, этот новый жар обнажил ее голод. Гермиона потянула его за рабочую мантию, пространство между ними все еще казалось слишком большим. Если там было место для воздуха, или сомнений, или мыслей, это значило слишком большое расстояние. Она не смогла сдержать стона, вырвавшегося на дрожащем выдохе, когда Малфой высвободил руки из ее волос и шеи, поднял ее за талию и усадил на стол. Драко, названный в честь созвездия дракона, выдохнул огонь прямо в ее легкие, Гермиона обвила ногами его бедра, опустив руки к поясу. Однажды она уже попробовала на вкус своего мужа и с тех пор испытывала голод, волочась по раскаленным углям без цели и направления. Малфой застонал, потянулся к ее гребанной отвратительной юбке и задрал ее до бедер. Гермиона, возможно, не сдавала ЖАБА по астрономии, но у нее было «Превосходно» по СОВам, и она знала достаточно о созвездии, в честь которого был назван Драко, чтобы вспомнить, что оно содержит необычное количество двойных звезд, постоянно находящихся на орбите друг друга. В ее сознании пронеслась мысль о том, насколько уместным было такое сравнение, ведь она чувствовала себя пойманной в ловушку на орбите с ним и была совершенно не заинтересована в побеге, когда Малфой снял с нее трусики и толчком, который выбил весь воздух из ее легких, вошел в нее, соединившись воедино впервые за месяц, второй раз на ее памяти. Его губы впились в ее шею, лихорадочно пытаясь расстегнуть блузку. Стол под ней покачнулся, и на землю посыпались башни литературы о пропавших воспоминаниях. Гермиона крепко обняла его за плечи, и в ее груди, как и следовало ожидать, прогремел гром после удара молнии от его прикосновения. – Я остановлюсь, – выдохнул он ей в ухо, осыпая поцелуями каждый клочок кожи, который мог найти. – Мне достаточно тебя в любой итерации. Ты должна это знать, – его слова прозвучали тяжело, он тяжело дышал, покачиваясь рядом с ней. Гермиона сглотнула, пытаясь сформировать слова в пересохшем горле, рваном от учащенного дыхания. Она поймала его взгляд, когда еще одна серия книг была скинута на пол, исследования позабыты. Как она могла сомневаться, пусть и недолго, когда он смотрел на нее вот так, прикасался вот так. – Я знаю, – сказала она, потянувшись навстречу его рту, отчаянно желая попробовать его на вкус, потерявшись в грохоте биения своего сердца. Одна его рука упала, чтобы ухватиться за стол рядом с ней, ища стабильности, другая – обвилась вокруг ее поясницы, притягивая их так близко, насколько позволяли пространство, время и физика. Боги, быть пойманной в ловушку на унизительной орбите с ним, гравитация разрывала ее страхи в клочья, обещая забвение в этом разрушении. Гермиона втянула воздух, извиваясь в клетке из собственной плоти, когда кончила по велению его знающих прикосновений; рук, которые знали, любили и поклонялись ей. И когда Малфой повалился за ней, прерывисто дыша, прижимаясь лицом к ее губам, Гермиона не могла не думать о том, какими мелкими были их разногласия по сравнению с космическим масштабом. И как человек, названный в честь созвездия, не может действовать по-другому. Это мысль пронзила ее внезапно, с той же силой, что и молния, которую он использовал, чтобы наэлектризовать ее; он мог дать ей все или ничего, между ними не могло быть ничего. А это означало, что он должен был предоставить ей любой выбор, даже если она уже сделала свой. Это не означало, что он не уважал ее желания, это скорее было отражением единственного способа заботиться, который он знал. Гермиона обнимала его, восстанавливая контроль над своим дыханием, находя отголоски понимания где-то в глубине своего разума. Девушка тихо рассмеялась, когда они разошлись, поправляя одежду, и ее взгляд упал на книги, которые они разбросали по полу. – Я не ожидала, что разговор пойдет именно так, – призналась она, чувствуя, как ее охватывает чувство уюта. Драко поднял глаза. Возможно, не ожидая увидеть выражение ее лица, он наклонился вперед, захватывая ее губы для еще одного короткого, но настойчивого поцелуя. – Я люблю тебя, – прошептал он ей в губы. – Я боюсь потерять тебя еще раз. – Его рука на ее затылке собственнически сжалась, словно желая, чтобы Гермиона поняла его через прикосновение так же, как она хотела, чтобы он понял через слова. – Я знаю, – согласилась она. – Я тоже, но я хочу видеть части моей жизни, касающиеся не только тебя. Я хочу увидеть свою реакцию на Панси Паркинсон, появляющуюся в темпе вальса в моей жизни. И все эти идиотские попытки Блейза флиртовать. И все эти нелепые вещи, которые я делала, чтобы защитить Тео и его коллекцию незаконных предметов, включая яйца химер и хроновороты... Драко сидел с закрытыми глазами, явно борясь с самим собой. Давление его руки на ее шею было константой, успокаивающим прикосновением, как вдруг, идея зажглась внутри ее головы с внезапностью взрыва сверхновой: слияние различных элементов во что-то совершенно новое. – Комната для гостей… – начала она. Драко издал тихий смешок: – Возможно, как раз это, не так уж и плохо, что ты забыла. Тебе не особенно понравилось смотреть, как моя ключица пробила кожу. – Мы перевернули комнату, – продолжала она, игнорируя его замечание. – Ты сказал, что все разбилось. – Полный пиздец, – согласился он, отстраняясь, чтобы посмотреть на ее лицо с расстояния, большего, чем расстояние между их губами. – Зелья, песок, стекло, осколки. Все в этой комнате было полностью разрушено, а что? – Это было всего один раз? Мы всего однажды перевернули там все вверх дном? Драко вздохнул: – Боже, нет, это было ужасно. Если бы один, возможно, все было бы в порядке, но мы переворачивали ее пять, может быть, шесть раз. Пять. Может быть, шесть. Может быть, шесть раз за шесть пропавших лет. Впервые с января темные, пустые пещеры в ее сознании озарились светом: ярким светом новой идеи. – Я должна идти, – сказала она, чувствуя, как ее охватывает предвосхищающее чувство открытия. Она поцеловала его, несмотря на растерянный взгляд, который он бросил на нее, задержавшись ровно настолько, чтобы прошептать: – Я люблю тебя, – прежде чем аппарировать обратно в их квартиру. — Вернувшись в пустую квартиру, Гермиона посмотрела на дверь комнаты, о существовании которой почти забыла. Она проходила мимо нее каждый день, выбрасывая из головы как постороннюю деталь, потому что она существовал вне ее реальности. Это было место, которое ей не нужно было видеть, место, которое они собирались сделать ненаносимым из-за опасности, которую оно представляло, неприятностей, которые оно уже вызвало. Но Дженкинс, (подумать только!) Дженкинс, предположила существование чего-то еще, в дополнение к физической травме, которую она получила, что могло бы объяснить четкие линии и границы потерь в ее памяти. Что-то, что могло быть нацелено на определенный отрезок времени в ее сознании. Что-то вроде песка из разбитого, нелегального маховика времени вперемешку со всевозможной экспериментальной магией, взорванного шесть раз. Без особых усилий Гермиона сняла защитные заклинания, наложенные на гостевую комнату. Они никогда не были предназначены для того, чтобы удержать ее подальше. Знал Драко или нет, не было ни малейшего шанса удержать Гермиону. У нее всегда была возможность войти. Единственной мыслью, которая заставила ее задуматься, был вопрос выбора. Девушка не знала, что найдет внутри, но знала, что, будь у нее выбор, она предпочла бы иметь что-то вместо ничего. И что-то ждало ее по ту сторону двери, это она знала точно. Гермиона открыла дверь и вошла, закрыв ее за собой. Мгновение спустя в комнате для гостей прогремел взрыв, куда более страшный, чем от любой мины. Взрывная волна ушла в сторону кухни и гостиной, устроив зрелище, достойное сверхновой: она уничтожила все на своем пути: шкафы и стойки, столы и стулья, включая зеленый бархатный диван. — Пятно бархата, глубокого изумрудно-зеленого цвета, сгорающее в жаре неожиданного пламени: в том самом месте, где пальцы Абраксаса Малфоя мимолетом, однажды коснулись богато украшенной мебели, оценивая его при доставке в поместье Малфоев. Тафтинговая пуговица, вырванная силой взрыва: дважды оторванная от дивана скучающим Люциусом Малфоем, дважды починенная послушными домовыми эльфами, дважды ставшая источником порки, послужившей уроком в отношении собственности от отца к сыну. Полоска ткани, оторванная от спинки дивана летящими обломками гипсокартона: когда-то во время войны на нем были пятна крови и желчи, свидетельство того времени, когда диван и его обиталище застали всякие неприятные вещи. Отдельный клочок бархата, который сейчас врезался в прогибающуюся входную дверь квартиры был с места, где когда-то падали и в конце концов высыхали слезы, где Драко Малфой впервые держал в объятиях Гермиону Грейнджер. Сломанная деревянная ножка, светящаяся красным в адском пламени вокруг: та самая, которая поддерживала его вес в первый раз, когда Драко украл едва заметный поцелуй у женщины, на которой однажды женился. Полоска от подушки дивана, исчезающая в непостижимом пламени: он подставлял ее под спину Гермионы, когда впервые попробовал ее, уткнувшись головой между бедер, осторожно переступая узкую грань между вожделением и любовью. Круглый подлокотник, разлетевшийся на множество мелких осколков под действием взрыва: там, где Теодор Нотт нашел своих друзей, полуобнаженных, занятых интимными делами, которые он хотел развидеть. Кусок хлопчатобумажной набивки, загоревшийся и дрейфующий в дымке оседающего хаоса после взрыва: именно на нее легла Гермиона после того, как выиграла нелепое пари, которое дало ей право собственности на этот предмет мебели. Нитки, которые уже ничего не сшивали после возгорания: та самая нить, за которую Гермиона потянула во время ссоры, после которой они разошлись, а диван обрел свое нынешнее и последнее пристанище в ее новом доме, отдельном от его. Расколотая деревянная рама, разбитая вдребезги и тлеющая на земле: где они снова сошлись, согласившись на вечность как на единственный отрезок времени, которого будет достаточно. Осколки жизни. Эхо и воспоминания. Разнесенные на куски.