Последний танец

Мне было и страшно, и радостно. Я привык к тихой и размеренной жизни замка и не знал, что ждёт меня в этой далекой и загадочной России. Одно меня успокаивало: я ехал туда вместе с моей милой Фикхен. Стоя у подножки кареты, я смотрел на принцессу, которая шла к своему экипажу в сопровождении матери. Она была напугана, хотя и не подавала вида. По её широко открытым глазам и сжатым губам я видел, что она тоже волнуется. – Ты что, уснул? – Эльза сунула мне в руки кулёк с моими пожитками и подтолкнула к двери кареты. Наша дорога шла через несколько княжеств Померании, Пруссии и Курляндии, и чем ближе мы подбирались к границе России, тем становилось холоднее. Иногда мы останавливались на постоялых дворах, чтобы отдохнуть и сменить лошадей. Тогда Фикхен звала меня к себе и мы, устроившись на кровати в её комнате, долго «беседовали», глядя на тяжёлые хлопья снега за окном. – Я возлагаю очень большие надежды на эту поездку, – говорила Фикхен, гладя меня по волосам, – но я очень боюсь. Боюсь, что не понравлюсь Елизавете Петровне. Боюсь, что не смогу полюбить Петра Алексеевича. Но больше всего боюсь, что народ России не примет меня. Я очень хочу, чтобы жизнь в этой стране стала лучше, и уже люблю её народ всем сердцем. А наутро она снова садилась в свой экипаж, в котором ехала вместе с матерью и фрейлиной, а я забирался в нашу продуваемую всеми ветрами карету и, завернувшись в тёплую шаль, прижимался боком к Эльзе, чтобы не замёрзнуть. Я закрывал глаза и погружался в свой удивительный и сказочный мир, где в лазурных водах моря пели и плескались сирены. Где на огромном камне в тени сада спал молодой фавн, а стройные нимфы на поляне под лучами палящего солнца танцевали свои танцы. Там, в тенистых лесах, охотились кентавры, а у подножья гор пасли стада овец великаны циклопы. Мои фантазии были настолько реальны, что я чувствовал запахи, и палящие лучи солнца согревали моё тело, а на своём лице я ощущал брызги воды, летящие от хвостов сирен. – Господи! Да ты весь горишь! – услышал я сквозь сон голос Эльзы. Дивный сон превратился в мрачный кошмар. Я падал в чёрную бездонную пропасть, где меня окружали уродливые чудовища. Их мокрые холодные щупальца обвивали мои руки и ноги и утягивали всё ниже и ниже, в темноту. Они душили и связывали, не давая возможности подняться вверх, и я задыхался в их адских объятиях. – Мой милый ёжик! Очнись! – услышал я издалека голос Фикхен. Я ухватился за него, словно за спасательный круг и начал подниматься вверх, навстречу яркому свету. – Он пришёл в себя! – бледное и испуганное лицо принцессы склонилось надо мной. – Где этот лекарь?! Пусть снова даст мальчику своих настоев и, ради Бога, перенесите его в мою карету! Я выздоравливал очень медленно. Моё слабое тело с трудом справлялось с болезнью. Фикхен ухаживала за мной, хотя сама тоже была не совсем здорова. Долгий путь по зимней заснеженной дороге сказался и на ней. Но её крепкий организм шёл на поправку гораздо быстрее моего. Примерно через три недели мы, наконец, достигли границы России, и первое, что я увидел в окно – это огромное поле, занесённое снегом. Оно было необъятным, словно белое море, волнуемое ледяным ветром. Лишь по его кромке вдаль тянулась тонкая полоса чёрного леса. Мне стало совсем страшно. Я решил, что это поле, по которому мы ехали уже несколько часов, и есть Россия. Что кроме этого холодного белого простора в этой стране нет ничего. Фикхен пыталась меня отвлечь, читая вслух какой-то роман, но я её почти не слушал, с ужасом глядя на это ледяное безмолвие. На следующее утро меня разбудил топот копыт и громкие голоса. Я проснулся и отдёрнул занавеску на окне кареты. Нам навстречу по дороге мчались несколько десятков всадников. Фикхен тоже проснулась и с интересом наблюдала за приближающимися людьми. Один из них, поравнявшись с нашей каретой, нагнулся к окну и, стукнув в него рукой, затянутой в кожаную перчатку, громко сказал по-французски: – Её величество Елизавета Петровна, ради вашей безопасности, приказала сопровождать вас в Петербург, а затем в Москву. Офицер лейб-гвардии Измайловского полка Алексей Адушев, к вашим услугам, принцесса! С тех пор и до конца путешествия нас сопровождал отряд лейб-кирасиров его императорского высочества, день и ночь гарцуя на лошадях рядом с нашей каретой. Вместе с ними к нам прибыл учитель русского языка, который тут же приступил к занятиям. Долгими тёмными вечерами я с интересом прислушивался к разговорам, которые вели солдаты, охраняющие нас. Их речь была похожа на шум тростника и журчание речки в жаркий полдень. Иногда они пели грустные баллады, и я слушал их, пытаясь понять смысл. Но сам язык давался мне с трудом. Он не был похож на уже знакомый мне французский, и тем более не походил на родной немецкий. Он долгое время оставался для меня мелодичным набором звуков, и лишь ближе к месту назначения я понемногу начал понимать значение многих слов и даже выучил алфавит. Комната, в которую поселили нас с Эльзой, мало чем отличалась от каморки в замке. В ней было две кровати с жёсткими матрасами из соломы, большой стол с двумя грубыми табуретами, платяной шкаф со скрипучими дверцами и небольшая печка в углу. Первым делом Эльза затопила печь, и по комнате сразу пошёл тёплый воздух, пахнущий шишками и хвоей. Разложив вещи и застелив постели, крёстная ушла, оставив меня одного. Я тут же подставил к высокому окну табурет и, забравшись на него, посмотрел на улицу. Окно выходило на большой сад, спящий под толстым слоем снега. За садом был пруд, затянутый тёмным льдом. Вдалеке виднелась горка, по склону которой змеилась длинная блестящая дорожка. Я никогда не общался со сверстниками. В замке не было детей, за исключением сына прачки Иоганна, который целыми днями помогал матери таскать воду из колодца, да дочери плотника Флоры – замкнутой и злой девочки с тонкими, как крысиные хвостики, косичками. Они были старше меня года на четыре, и играть со мной не хотели, называя юродивым. На горке, залитой водой, я увидел с десяток детей разного возраста, которые весело смеялись, скатываясь на деревянных салазках вниз. Я удивлённо смотрел на их забавы, не понимая сути веселья. Мне казалось, что съезжать с горы, отбивая себе зад деревянными санками, больно и неприятно. К тому же это было совершенно бесполезное занятие, в отличие от чтения книг. Вспомнив про книги, я решил, что пора бы мне поискать в этом дворце библиотеку. Я накинул на себя меховую безрукавку, надел на ноги тёплые сапоги и вышел из комнаты. Но ушёл я недалеко. Тихонько прокравшись по длинному коридору, я сунул нос в первую попавшуюся дверь, и моё ухо тут же попало в цепкие пальцы дородной женщины с красным лицом. – Варька! – крикнула она вглубь комнаты, которая оказалась кухней. – Не твой малой? – Не, – молодая женщина в белом переднике, моющая в деревянной лохани посуду, вытерла рукой мокрый лоб, – мой ещё и ходить не умеет. – Ты чей будешь? – женщина продолжала крутить мое ухо. – Говори, мелкий воришка! Зачем пришёл? – Это прынцессы немецкой мальчонка, – подала голос вторая девушка, чистившая картошку у окна, – она его с собой из Пруссии привезла. – Да отпусти ты пацана, тётка Наталья! – встряла Варька. – Он тебе и ответить ничего не может, немчура же! Языка не понимает. – Да немой он, – снова подала голос вторая девушка. – Мне давеча Антоха-плотник про него рассказывал. Говорил, что прынцесса эта уродца немого с собой привезла, и что он для неё как зверушка любимая. Она его всяким там трюкам учит, как в цирке. Отпусти его, тётка Наталья, от греха подальше. Может, он бешаный, глянь, как глазёнки пучит! – Болезный… – тётка Наталья отпустила моё многострадальное ухо и погладила по голове. – Игрушка царская, да ещё и немой. Иди-ка… я тебе молока налью, да хлеба дам. Вона какой худющий. Видать, твоя хозяйка-то не кормит тебя вовсе.