Последний танец

Всё поместье жужжало, как встревоженный улей. Приём по поводу приезда императрицы был намечен на ближайшие дни, и по этому поводу была устроена генеральная уборка. Во дворе здоровенные молодцы расчищали большими скребками дорожки от снега. По коридорам метались половые, чистящие ковры. Молоденькие дворовые девки протирали пыль и, заправив подолы юбок за пояс и надев щётки на ноги, в плавном танце натирали в главном зале паркет. Я, не зная чем себя занять, пробрался в комнату Фикхен, где несколько швей делали последнюю подгонку её платья, и уселся в углу на мягком пуфике. – Я позволил себе украсить ваш парик жемчугом, – сказал пожилой парикмахер, ставя на туалетный столик тяжёлую болванку с огромным белым париком. – Восхитително, Селанти, – ответила ему по русский Фикхен, утвердительно кивая, – ты превозмог сам себе. – Правильней сказать «превзошёл себя», – поправил её парикмахер. Фикхен не обиделась на него и учтиво улыбнулась, но тут же наморщила носик, когда одна из швей уколола её иголкой. Бросив взгляд в зеркало, Фикхен заметила меня и, нахмурившись, сказала: – Ёшик, милый, тебе нужно больше бывать на воздухе. Сходи погулять и поиграй с детьми. Книги – это, конечно, прекрасно, но общения со сверстниками они не заменят. Я поднялся с пуфика и, тяжело вздохнув, вышел из комнаты. Через полчаса я уже стоял во дворе, одетый в новенький овчинный тулупчик, шапку из зайца и тёплые сапожки, которые тут все называли валенками. День выдался солнечным и морозным. Я вдохнул полной грудью холодного воздуха и тут же закашлялся от его ледяных колючек. Небольшая шапка снега упала с козырька крыльца мне на голову, заставив тихо взвизгнуть и кинуться бегом по расчищенной дорожке в сторону пруда. Я совершенно не понимал, как можно гулять в таком холоде, но это была просьба моей Фикхен, и я не мог противиться ей. Пройдя вдоль пруда, я поднялся на горку и, прищурив глаза от яркого солнца, стал наблюдать за забавами дворовых детей. Их было трое. Белобрысый розовощёкий мальчик моего возраста, девчушка лет пяти с выбившимися из-под платка рыжими волосами и мальчик лет восьми с умными и хитрыми карими глазами. Садясь на длинную деревяшку друг за дружкой, детвора с визгом и хохотом катилась с ледяной горки, и в самом низу всей кучей падала в огромный сугроб. Я смотрел на них, недоумевая, что весёлого в этом развлечении. Им должно было быть холодно, мокро и больно. Но детей это не останавливало и, как только они оказывались внизу, старший мальчик подхватывал за верёвку деревяшку и тащил её на горку. За ним бежали его друзья, вытирая мокрые и красные лица варежками и, заливисто смеясь, толкали друг друга боками. – Эй! – кареглазый мальчик заметил меня и, бросив доску наверху, подбежал ко мне. – Ты чего тут один стоишь? Айда с нами с горы кататься! Я покачал головой, показывая, что это предложение мне неинтересно. – Сашка, да он тебя не понимает, – сказал кареглазому его друг, тоже подбежавший к нам, – он с гишпанской прынцессой приехамши. По-нашему вообче не говорит. Я замахал на него руками и, по обыкновению, показал на свой рот. – Да он немой, – фыркнула девчушка, пытаясь заправить под платок рыжую прядь волос. – Ну и что, что немой, – пожал плечами Сашка, – не дурак же. Я снова замотал головой, пытаясь дать им понять, что я не дурак, а Сашка деловитой походкой подошёл ко мне и, протянув руку, представился: – Меня Сашкой звать. Это, – он кивнул в сторону белобрысого мальчика, – Максимка, – Максимка подмигнул мне опухшим глазом, под которым красовался огромный синяк, – а это Лизонька. Обидишь её – будешь иметь дело со мной. – Да он тебя не понимает, – снова махнула рукой Лизонька. Я замотал головой, стараясь донести до них, что это не так. – Глянь, Сашка, – засмеялся Максимка, – кажись, он тебя понимает! – Тогда пусть назовёт своё имя, – капризно надула губки Лизонька. Я взял с земли палочку и, найдя ровный участок, запорошённый свежим снегом, криво написал на нём печатными буквами слово «ЁШИК». – Глянь! – Максимка расхохотался и повалился навзничь в снег. – А ты говоришь, что он не дурак. Вона какие палочки на снегу нарисовал. Дети тоже засмеялись, но я на них не обиделся. Я понял, что они просто не умеют читать, поэтому, расчистив снег варежкой, я начал рисовать на нём ежа. Максимка поднялся и, подойдя ближе ко мне, стал с интересом наблюдать за моим творчеством. Потом, поправив шапку на голове, сказал с умным видом: – На кошку Варвары похоже. Такая же бешаная. – Не, – вылезла из-за его спины Лизонька, – это клубок ниток. – Это ёжик, – сказал своё слово Сашка. – Стало быть, тебя ёжиком кличут? Я радостно улыбнулся и закивал. – Так чаво, ёжка? Пойдёшь с нами с горы кататься, али спужался? – хитро сощурил подбитый глаз Максимка. Я уверенно кивнул головой и пошёл вслед за своими новыми знакомцами на склон горы. Кататься оказалось не больно, а очень даже весело. Меня посадили на доску третьим. За мной уселся Максимка, а передо мной, крепко обняв за плечи Лизоньку, плюхнулся Сашка. – Держись крепше за меня, – скомандовал он и, оттолкнувшись ногами, пустил всю нашу команду вниз по гладкому серому льду. Сначала у меня перехватило дыхание от скорости, но потом я вдруг ощутил такую радость, что захохотал в голос. Я продолжал хохотать доже тогда, когда мы повалились в сугроб. Уткнувшись лицом в снег, я продолжал смеяться от внезапно охватившего меня счастья, не в силах подняться, чем здорово напугал моих друзей. – Сашка… – услышал я испуганный голос Максимки, – мы его убили чо ли? – Не, – ответила ему Лизонька, – он ушибся и плачет! – Эй, ёжка! – тронул меня за плечо Сашка. – Живой али чо? Я с трудом выбрался из снега и, вытерев лицо руками, счастливо улыбнулся им. – Фух… – вдохнул Максимка, – дурнина немая! Напужал! – Ну чо? Пошли ещё кататься? – подмигнул мне Сашка. Я отряхнул одежду и, тяжело ступая по снегу валенками, начал подниматься наверх. Смеркалось. Сашка привязал доску с верёвкой к дереву на горке, и мы пошли домой налегке. – А откуда у тебя синячище такой? – спросил у Максимки Сашка. – Так давеча мать приказала коз напоить, – начал рассказывать Максимка. – Я в загон захожу, все козы ко мне подбежали. Смотрю, а одна стоит в углу и в стену пырится. Ну, я к ней тихохонько подкрался, да как гаркну ей на ухо. Она со страху аж присела. Мамка на мой крик прибегла, глядь, а у козы той молоко ушло. Вот она мне дома по мордасам сапожищем и дала. Вся компания дружно расхохоталась, а Сашка добавил для смеха свою историю: – Энто что, – деловым баском сказал он, – меня тут тятя послал гнилую картошку свиньям дать. А я её всю в забор покидал. Пытался в дырку с расстояния попасть. Так меня тятя потом вожжами по хребтине так отходил, что я еле от него убёг. Я не совсем понимал, почему эти истории так веселят моих новых друзей, да и самих этих странных забав не понял. Как может быть интересным пугать козу или кидать картошку в дыру в заборе? Но, несмотря на это, мне понравилось общение с этими странными русскими ребятами. И больше всего меня удивила их доброта. Никто из них ни разу не назвал меня уродом, калекой или юродивым. Для них я не был заморской зверушкой, прирученной принцессой. Именно за эту доброту я был им очень благодарен и, прощаясь, пообещал, что приду играть с ними снова.