Последний танец

В назначенный день к воротам усадьбы подъехали две кареты в сопровождении нескольких десятков гвардейцев. Встречать именитую гостью вышли все обитатели села. На высоком крыльце стояла Фикхен, её мать, фрейлины и несколько особ, приближённых к малому двору. Внизу толпились разодетые девки и парни. У одной из девиц на расшитом петухами рушнике, по старой русской традиции, лежал каравай с солонкой на верхушке. Челядь низшего ранга кучковалась вдалеке и, вытянув шеи, старалась разглядеть блистательный кортеж. Я умудрился прибежать на место событий самым первым и спрятался в кустах недалеко от крыльца. За время ожидания я промёрз до костей, но это не остановило меня. Посмотреть на саму Елизавету Петровну во всей её красе было моей давней мечтой. Ворота отворились, и первая карета, въехав во двор, остановилась напротив крыльца. Дверца открылась, и из неё на снег резво выпрыгнул вёрткий лакей в синей ливрее. Он опустил вниз железные ступеньки и, вытянув руку в белой перчатке вверх, замер. Из кареты появилась пухлая холёная ручка, пальцы которой были украшены кольцами с дорогими каменьями. Шуршащая пена юбок на секунду открыла ножку в изящном сапожке. Щёлкнув пальцами, ручка привела в чувство зазевавшегося лакея, и на расчищенную от снега дорожку шагнула сама императрица. На ней было широкое голубое платье с огромным количеством юбок, делавшее её похожей на облако. Поверх платья, на голые плечи, был накинут песцовый палантин, а голову императрицы украшал высокий парик, в центре которого сияла камнями изящная диадема. Елизавета была ещё не стара, и её лицо всё ещё хранило девичью красоту, но лишний вес и больные ноги делали её походку похожей на гусиную. В тот момент, когда императрица шла к ступеням лестницы, я неожиданно для себя чихнул. Елизавета нахмурилась и кивнула гвардейцу, идущему рядом с ней, в мою сторону. Не успел я вытереть нос, как крепкая рука солдата вцепилась мне в плечо. Хватка была настолько сильной, что мне показалось, будто я слышу треск своей кости. – Что ты тут делаешь, поганец? – грозно рявкнул гвардеец, перехватывая меня за шкирку и приподнимая над землёй. – Прошу прошения… – Фикхен, испуганная и бледная, спустилась на ступеньку вниз и, сложив ладони, с мольбой посмотрела на императрицу, – это дворовый малчик. Он приехал со мной из Пруссия, чтобы увидет великий русский императрица. – Отпусти его, – Елизавета махнула пухлой ручкой гвардейцу, и тот нехотя поставил меня на землю, – не казнить же ребёнка за любопытство. Все с облегчением выдохнули, а я что есть мочи кинулся в сторону чёрного входа и, влетев в свою комнату, спрятался под кроватью. Моё сердце вырывалось из груди от страха, который я только что испытал. Нет, я испугался вовсе не за себя. Моё неловкое поведение могло плохо отразиться на Фикхен. Но к счастью, императрица оказалась женщиной доброй и не стала наказывать ни меня, ни мою принцессу. Когда страх прошёл и дыхание выровнялось, я вылез из-под кровати и, раздевшись, решил выйти в коридор, чтобы разведать обстановку. Возле дверей главной залы толпилась челядь. Дворовый люд тянулся вверх, словно ростки цветов к солнышку, чтобы разглядеть приём в дверную щель. Попытавшись протиснуться в толпе зевак, я получил лишь пару тумаков и тычки локтями. Тогда я лёг на пол и по-пластунски пополз в сторону двери. Лёжа на пушистом ковре, я заглянул в полуоткрытые двери и увидел Фикхен, сидящую по правую руку от императрицы. Они мило беседовали о чём-то, и я заметил благожелательную улыбку на губах Елизаветы. Я понял, что моя Фикхен пришлась по душе русской императрице и даже тихо пискнул от восхищения, но тут произошло непредвиденное. Зеваки, стоявшие у двери уже не один час, привыкли к тому, что периодически дверь открывалась, пропуская внутрь лакеев с очередной порцией закусок и горячих блюд, или напротив, выпуская их для смены посуды. В тот момент, когда люди вокруг меня отпрянули от двери, я, не ожидая ничего плохого, продолжил лежать на полу. Сначала меня больно ударило в лоб и чуть отбросило назад. Потом я почувствовал на своих рёбрах чей-то тяжёлый башмак, и грубый голос сказал мне: – Пшёл вон, щенок! Не путайся под ногами! – Илюха! – возле меня выросла огромная фигура тётки Натальи. Она стояла, уперев руки в широкие бока и недобро смотрела на лакея, ударившего меня. – Я вот Роману Савельевичу-то скажу, как ты у него водку из закромов воруешь! Ишь, разорался тут! Ещё и лягается, как конь укушанный! Лакей быстро ретировался, испуганно глянув на разгневанную повариху, а тётка нагнулась ко мне, улыбнулась и помогла подняться. – Ну-ка, пойдём со мной, – сказал она, подталкивая меня к дверям кухни. – Сейчас тебе холодного ко лбу приложим, чтобы синяка не было. Усадив меня за широкий кухонный стол, тётка Наталья приоткрыла окно, зачерпнула в руку пригоршню снега и, скомкав его в лепёшку, приложила её к моему лбу. – Ты, наверное, кушать хочешь? – внезапно всполошилась женщина. Я даже не успел ей кивнуть, как она быстро удалилась в дальний угол кухни и через несколько секунд вернулась оттуда с тарелкой, доверху наполненной разной снедью. – Накось, покушай объедков с барского стола, – и, придвинув тарелку ко мне, тётка уселась напротив меня на лавку. Назвать то, что она принесла, объедками, было неправильно. Тут был целый кусок запечённого молочного поросёнка, фаршированного гречкой и квашеной капустой. Там же лежала румяная жареная картошка, присыпанная пряностями, половинка мочёного яблока и ломтик варёного языка. Я с аппетитом ел «объедки», тайком поглядывая на повариху, которая с умилением смотрела на меня, подперев красные щёки огромными кулаками. – Ой, тётка Наталья… – в комнату вошла Варька, неся с собой ведро с горячей водой. Она вылила её в огромный таз, где лежала грязная посуда и, добавив в него холодной воды из другого ведра, засучив рукава рубахи, принялась её мыть. – Зря ты приваживаешь его. Прынцесса заморская его сладостями кормит. Вот пусть у неё и столуется. – Много ты понимаешь, Варька, – вздохнула Наталья. – Наслушаешься ерунды, что Фимка несёт. Посмотри на него – кожа да кости. Как такого не покормить? Эх… – тётка протянула руку и погладила меня по волосам. – Мой Васятка сейчас как ты был бы. В тот год, когда он народился, мор прошёл. Сначала моего Илью Савыча прибрал, а потом и Васеньку. Он слабеньким родился, вот и не перенёс болезни. – Ой, помню я мужа твово, – Варька разогнула затёкшую спину, вытерла мокрой рукой лоб, подошла к нам и села рядом с тёткой Натальей. – Столяр был знатный и мужик хороший. А как песни пел… – Да-а-а… – протянула Наталья и вдруг запела низким грудным голосом: – Ка-ак мой милый да уходи-и-ил во солдаты. Обещался мне вернутся целым и богаты-ы-ым. – Обещался под венец меня забрати-и-и, чтобы больше никогда не горевати-и-и… – тоненьким голосом подхватила Варька. Я слушал эту странную грустную песню и на глаза наворачивались слёзы. Нет, не из-за её слов про разлуку и смерть любимого. Мне до слёз было жалко эту сильную, добрую и такую одинокую женщину. – Ой… – тётка Наталья прервала песню и с удивлением посмотрела на меня, глотающего слёзы вместе с куском варёного языка. – Варька, глянь… Плачет, болезный. А ты его уродом посчитала. Разве урод может сострадать людям? Нет, Варька! Ничего ты в людях не понимаешь! – И, вытерев рукавом рубахи мои заплаканные глаза, Наталья добавила: – Ты приходи-ка завтрева сюда. Я пироги спеку с брусникой. Ты таких никогда не едал, – с этими словами женщина поднялась из-за стола и стала помогать Варьке мыть грязную посуду.