Последний танец

На смену капризному апрелю пришёл май, неся с собой летний зной и жаркое солнце. Ранним утром меня разбудило пение птиц за окном и я, спрыгнув с кровати, быстро пробежал босыми ногами до стола и, сунув в рот кусок вчерашней коврижки, запил его глотком молока. Плеснув себе в лицо прохладной водой из тазика, я оделся и выбежал во двор. Меня оглушили сотни звуков, которые раздавались вокруг. Это было кудахтанье кур, блеяние коз, нудное мычание коров, стук топора и ругань прачек, которые вешали на улице бельё. Я потоптался по мягкой молодой траве, осыпанной капельками росы и почувствовал босыми ногами её прохладу. Максимку и Лизоньку я нашёл на заднем дворе. Они сидели на пыльной дорожке и играли камушками. По своему обыкновению я замахал руками и замычал, пытаясь узнать, где Сашка. – Сашка? – переспросил меня Максимка. – Так он в конюшне. Его Игнат, конюх наш, позвал помочь. Кобыла вторые сутки мучается, никак разродиться не может. Я удивленно поднял брови и замычал. – Так Сашка ж цЫган, – ответила мне Лизонька. – Говорят, цыгане слово особое знают, как к лошадям подойти. Его мамка у нас знахаркой была и всех лечила. Она своё умение Сашке передала. – Хорошая баба была Зорюшка, – подхватил наш разговор дед Савелий, гревший свои старые кости на солнышке, сидя на завалинке. – Как кто заболеет, или рожать удумает, сразу Зорюшку звали. Вас вон тоже она принимала. Травы разные знала и отвары варила. Её кто целительницей считал, а кто ведьмой. Два года назад пошла она, стало быть, в соседнее село роды принимать. В тот год мор случился. Коровы дохнуть стали. Вот местные мужики и решили, что ведьма виновата в энтом, и камнями её закидали. Убивцев, конечно, нашли и наказали, а Зорюшка померла. А какая красавица была… – дед мечтательно вздохнул. – Смуглая, грудастая, волосы чёрные, как смоль. Бровями как поведёт, плечами передёрнет и в пляс. Ай-не-не… – нестройно пропел старик и, уронив голову на грудь, захрапел. Рассказ деда нас расстроил. Сидя под палящим солнцем, мы с друзьями вяло кидали камешки, и каждый думал о своем. Я представлял себе танец цыганки, но, поскольку я не знал, как он выглядит, мне виделся вальс. Перед моими глазами, улыбаясь, медленно кружилась красивая стройная женщина с чёрными волосами. – Вы чего смурные такие сидите? – к нашей компании подошёл Сашка, держа в руках длинную палку. – Айда на пруд карасей ловить! Вона какую удочку мне тятя сробил. Рыбалка стала ещё одной забавой, с которой меня познакомили друзья. Прибежав к пруду, мы сначала поползали по берегу, поднимая коряги, чтобы набрать червей. Потом Сашка нанизал одного червяка на железный крючок и встал у самой кромки воды. – Ну, с Богом, – сказал Сашка и, зачем-то перекрестив червя, извивающегося на самодельном крючке, забросил тонкий лес, сплетённый из конского волоса, в воду. Лес тонко взвизгнул над нашими головами и крючок булькнулся в пруд, оставив на поверхности белое перышко, воткнутое в пробку от вина. Мы разлеглись на берегу в тени густой ивы и, глядя на поплавок, слушали громкие трели соловья. – А вот кто кем стать хочет, когда вырастет? – неожиданно спросил Максимка. – Я хочу мастером быть знатным! Чтобы как тятя, кукол делать, но таких, чтоб меня все знали и игрушки мои прямо скопом покупали. – А мне куколку сделаешь? – оживилась Лизонька. – Сделаю, – кивнул Максимка. – Тятя обещался, что когда подрасту, ножик по дереву мне подарит. Вот тада и сделаю. – А я хочу дохтуром лошадиным быть, – отозвался Сашка. Он лежал на спине и, закинув руки за голову, кусал травинку, зажатую в губах. – А почему не людёв? – подняв голову с травы, спросил у друга Максимка. – Людей не хочу. Недобрые они, – хмуро ответил Сашка и выплюнул травинку. – А я вырасту и стану первой красавицей, – мечтательно пропела Лизонька и, подоткнув подол юбки под коленки, села на корточки возле пруда. – Выйду замуж за богатого князя. Вот… – закончила она свою мысль, шлёпая рукой по воде. – А почему за князя? – поднял голову Сашка. – Али в селе парней хороших тебе мало? – Ну не за цЫгана же ей замуж идтить! – засмеялся Максимка, хлопая друга по пузу. – А ты, Ёжка, кем стать хочешь? Этот вопрос заставил меня задуматься. И правда, кем я хочу стать? Не могу же я всю жизнь просто читать книжки и слушать речи Фикхен. И тут мне в голову пришла одна мысль. Я взял в руку палочку, открыл невидимую книгу и стал туда «записывать» свои мысли. – О! – воскликнул Максимка. – Он будет фокусником. Помните, к нам на ярмарку такой араб приезжал? Тоже палочкой махал. – Не… – замотала головой Лизонька. – Это он мух так отгонять будет. – Сама ты, мух отгонять, – не согласился Максимка. – Фокусы он будет показывать. – Он хочет книги писать, – бросив на меня взгляд, ответил друзьям Сашка и добавил: – Что ж… дело хорошее. Недаром же ты цельными днями в библиОтике сидишь. В этот момент пёрышко в воде дёрнулось и его, словно течением, повело влево. – Клюёть! – заорал Сашка, срываясь с места. Мы подскочили и вслед за ним кинулись к воде. Рванув на себя удило, Сашка немного не рассчитал силы и большая рыбина, вылетев из воды, больно ударила меня по щеке и упала на берег. Сначала я хотел расплакаться от обиды, но, услышав хохот друзей и представив, как это выглядело со стороны, тоже весело рассмеялся, повалившись на траву. – Пасха скоро… – снова завёл разговор Сашка, опять закинув удочку в воду. – Я так куличи люблю, которые тётка Наталья печёт. И яйца, в луковой кожуре крашеные. Вот вроде обычные яйца, а вкус совсем другой! – А почему ты с нами в церкву не ходишь? – спросила у меня Лизонька. – Так он же ентот… – Сашка почесал затылок, – лютеранин. У них своя церква есть. – А правду говорят, что когда вас крестят, вам писюны режут? – спросил у меня Максимка. – Во дурак, – засмеялся Сашка, – это мусульманам режут! И не писюны, а кожицу только отрезают. – А ты откудова знаешь? – засмеялась Лизонька. – Ты сам мусульман чо ли? – Ничего я не мусульман, – обиделся на неё Сашка, – просто слышал, как мой тятя с истопником Рашидкой говорил про енто. А Рашидка и есть мусульман. Тема церкви плавно продолжилась вечером. Я, как обычно, сидел в библиотеке и совсем не ожидал Фикхен, которая неделю назад уехала в Петербург. Она вошла в зал и, чмокнув меня в лоб, сказала, садясь рядом: – Мы тут говорили с Елизаветой Петровной, и знаешь… Я решила, что раз я буду жить в православной стране, то мне тоже нужно принять эту веру. Елизавета Петровна поддержала меня и даже предложила стать моей крестной матерью. Я был немного озадачен. Не то чтобы меня удивило решение Фикхен. Я просто не знал, что человек может поменять свою веру. – Понимаешь, нам дают нашу веру родители в том возрасте, когда мы сами ещё не осознаем, кем нам быть, – объясняла мне своё решение Фикхен. – Я много беседовала с моим учителем православия и поняла, что эта вера мне по душе. Так что через пару месяцев меня уже не будут звать Софией. Мне дадут православное имя! Мне почему-то стало грустно. Я так привык называть её Фикхен. А вдруг, сменив веру и имя, она тоже изменится? Эта мысль мне не давала покоя несколько дней и, наконец решившись, я поднялся на пригорок, где стояла православная церковь.