Последний танец

Несколько минут я в нерешительности стоял у калитки. Меня пугала мысль, что мой лютеранский бог разгневается за то, что я пытаюсь пройти на православную землю. Я думал, что если открою калитку и сделаю шаг, то на меня с неба упадёт огромный камень и раздавит насмерть. Из долгих раздумий меня вырвал недовольный голос: – Эй, малой! Ты давай либо сюда, либо мимо иди. Чаво стоишь и глазами мОргаешь? Я увидел юношу лет пятнадцати, сидящего на корточках по ту сторону ограды у длинной грядки. Его худое тело было одето в пыльную чёрную рясу, а длинные сальные волосы неряшливо свисали и закрывали почти всё лицо. Я решился и дёрнул на себя калитку. Сделав шаг вперёд, я оказался на дорожке, выложенной досками, которая вела к ступеням деревянной церкви. По одну сторону дорожки буйно цвёл яблоневый сад, по другую – располагались длинные грядки с молодой низкой порослью. Как только я сделал несколько шагов вперёд, позади меня что-то оглушительно громыхнуло. От испуга я присел на корточки и закрыл голову руками, ожидая удара. – Вот чумной! – засмеялся парень. – Спужался калитки. Я поднял голову и, обернувшись, увидел позади себя захлопнувшуюся калитку. Мне стало обидно и стыдно одновременно, и на глаза навернулись слёзы. – Федька! – услышал я приятный баритон. На пороге церкви стоял высокий стройный мужчина в чёрной рясе, подпоясанной простым кушаком. На груди мужчины висел большой крест на верёвке. Мне понравились его глаза. Они излучали свет и доброту, а в тёмной, аккуратно стриженой бороде, таилась хитрая улыбка. – А ну-ка за работу! Хватит лыбу давить. Грядки сами собой не прополятся, – мужчина подошёл ко мне и, наклонившись, протянул руку. – Меня величать отцом Владимиром. А ты, мил человек, кто таков будешь? Я встал на ноги и, протянув ему руку, хотел по обыкновению замычать, объясняя, что не могу говорить, но меня опередила прачка, которая служила во дворце и знала меня. Она вышла из-за угла церкви, держа под мышкой корзину с грязным бельём и, увидев нас, сказала: – Так он ничего вам не ответит. Немой он, да ещё немец. Его наша прынцесса с собою из Пруссии привезла. – Раз ты из Пруссии, то лютеранин? – догадался отец Владимир. Я сжался в комок, ожидая брани, но священник лишь улыбнулся и, похлопав меня по плечу спросил: – Ты не был ещё в православной церкви? – я замотал головой. – А посмотреть хочешь? – снова спросил он меня с улыбкой. Я быстро закивал головой, искоса поглядывая на прачку. – На кой его в нашу церкву водить? – хмыкнула она. – Пусть своему богу молится. У нас есть лютеранская церква для таких, как он. – Эх, Варвара! – вздохнул отец Владимир. – Нет православного бога и лютеранского. Даже мусульманского бога нет. – Хосподи… – испуганно закрестилась прачка, выронив корзину. – Вы чего говорите-то, батюшка? – Бог един, Варвара! – засмеялся отец Владимир. – Он не делится по религиям. Вероисповедание – это всего лишь разное трактование его деяний. Варвара обиженно насупилась, подхватила плетёную корзину и быстрым шагом направилась к калитке, а отец Владимир взял меня за руку и повёл к ступеням. Внутри церковь оказалась достаточно просторной. Из высоких окон струился солнечный свет, который падал на образа в золотых ризах. Лики святых смотрели на меня сердито и хмуро, и я, испугавшись их взглядов, спрятался за спину священника. – Не нужно их бояться, – погладил меня по голове отец Владимир, – они токмо добра всем желают. Каждый образ – это лик святого. Кто-то помогает в семейном благополучии, кто-то в быту, кто-то даёт силы справиться с болезнью. Надо только подобрать нужные слова и зажечь для них свечку, – он показал на резные деревянные кандила, утыканные свечными огарками. Я подошел к одному образу ближе и внимательно посмотрел в глаза старцу, изображённому на нём. Теперь его взгляд мне не казался таким страшным. Скорее, он был грустным и мудрым. Отец Владимир снова взял меня за руку и хотел провести дальше к центру залы, где в окружении бумажных цветов стояла небольшая икона с изображением женщины, но в этот момент в церковь вошли четыре монашки. Одна из них начала чистить от воска кандило, вторая поставила тяжёлое ведро с водой и начала мыть полы, ещё две внесли в зал серебряную купель, наполненную водой, и поставили её в центре на высокую тумбу. – Эх, не вовремя ты зашёл, – вздохнул отец Владимир, – у нас через полчаса обряд крещения намечен. Давай не будем мешать наводить тут чистоту. Лучше я тебе нашу свечную артель покажу. Хочешь посмотреть, как льют свечи? Я закивал и пошёл следом за священником в сторону двери. За зданием церкви оказалось несколько пристроек. В одной из них, судя по громкому кудахтанью, был курятник. Вторая была, скорее всего, дровницей. Дальше шёл длинный деревянный барак, а за изгородью виднелся погост с чёрными от дождей и ветров крестами. Пока мы шли к зданию артели, отец Владимир расспрашивал о моей жизни: – А родители твои живы ли? – я отрицательно покачал головой. – Эх… – вздохнул священник, – сирота-а-а… Ну, а чем любишь заниматься? – я на секунду вытащил свою руку из его руки и, сложив ладони вместе, раскрыл их, как книгу. – Читать любишь? – улыбнулся мужчина. – Это богоугодное дело. Знания дают нам силы и делают мудрее. Вот мы и пришли, – сказал он, останавливаясь возле крепкой деревянной двери. Войдя внутрь, мы оказались в просторной длинной комнате, где за столами, поставленными вдоль стены, сидели несколько женщин. По всей комнате плыл дух благовоний и расплавленного воска. В руках женщин, сидящих за столом, были небольшие доски. Работницы соединяли их вместе, скрепляли верёвками и вставляли длинные нити в желобки, симметрично проделанные в досках. Потом они заливали туда воск, который до этого томился на медленном огне печи и, подождав, пока он остынет и схватится, раскрывали дощечки и, обрезав фитильки, доставали готовые свечки. – Батюшка… – в помещение влетел всё тот же Федька и, замахав длинными рукавами рясы, затараторил: – Тама собрались все! Токмо вас и ждуть. Дитё у них орёт, надрывается, а они нервничают, просят пораньше крестины начать. – Иду, – кивнул ему отец Владимир и, усадив меня на высокий табурет возле одной из работниц, сказал: – Ты можешь смотреть сколько захочешь. Думаю, дорогу обратно ты запомнил. Не заблудишься? – я закрутил головой и священник, потрепав меня по волосам, вышел из комнаты. Я с удовольствием смотрел на работу мастериц, вдыхая пряный аромат благовоний. Свечки выходили ровные, с небольшими выпуклостями по краям, которые оказались буквами. Наконец мне надоело это занятие, а от духоты и запахов начала кружиться голова. Я уже собрался выходить на улицу, чтобы идти домой, как заметил в самом дальнем углу комнаты мужчину, склонившегося над столом. Он сидел спиной к окну и что-то старательно выводил на небольшой дощечке, лежавшей перед ним. Я подошёл к одной из женщин и, дернув её за рукав, показал глазами на мужчину. – Это Илья. Богомаз. Малюет лики святых, а мы потом эти иконки продаём. Мне стало любопытно и я, крадучись, прошёл по всей мастерской и встал подле стола, где работал Илья. Богомаз был ещё достаточно молод. Его длинное бледное лицо напоминало те самые лики, что я видел в церкви на образах, если бы не густые вьющиеся волосы, в которых торчали тонкие кисточки. Я, стараясь быть незаметным, остановился у него за спиной и замер, любуясь его работой.