Последний танец

Я, затаив дыхание, следил за тем, как тонкая кисточка порхает по гладкой поверхности доски и на ней, как по волшебству, проступает лицо старца. – Это Николай Чудотворец будет, – услышал я тихий голос. Я всегда боялся незнакомых людей, но этого человека совсем не испугался, даже когда он заговорил со мной. Я смотрел в пронзительно-голубые глаза богомаза, на частые завитки его светлых волос, через которые пробирался коварный солнечный луч, и мне казалось, что над его головой сияет нимб. – Нравится смотреть? – спросил меня Илья. Я кивнул и, чтобы избежать вопроса, почему молчу, показал на губы. – Немой, – понял меня художник, – это не так страшно, как ежели ты был бы глухим или слепым. Что есть голос? Вибрации, которые посылает организм, чтобы его поняли. Понять человека можно по выражению лица, или просто взглянув в его глаза. А вот не видеть этот мир вокруг себя и не слышать его – это страшно. Попробуй закрыть глаза и представь на минуту, что ты никогда больше не увидишь солнца, снега, лиц друзей. Или заткни уши, и подумай о том, что не услышишь пения птиц и журчание ручья. Я послушно зажмурил глаза и закрыл уши руками. Темнота и тишина, окутавшие меня, были страшными и, испугавшись, я заплакал. – Плачь, – улыбнулся мне Илья. – Слёзы – это роса души. Они очищают её и делают светлее. – Илюшка! – прикрикнула на богомаза одна из женщин. – Пошто дитё напужал? – Я не пужал, – покачал головой Илья, и лучик солнца из его волос прыгнул на разрисованную дощечку. – Я ему объясняю, насколько он счастливый человек. А ты, малой, садись-ка подле меня и смотри сколько хочешь. Он выдвинул из-под стола небольшую скамейку и толкнул её ногой в мою сторону. Я сел и снова начал любоваться его работой. Так продолжалось до глубокого вечера. Очнулся я от того, что солнце перестало путаться в волосах Ильи и залило красным заревом небо. Я вскочил со скамьи и пулей помчался к выходу. У самой калитки меня остановил громкий окрик: – Эй, малой! – в мою сторону бежал Федька, держа в руке небольшую толстую книжку, – вона, держи. Ето отец Владимир передать велел. Сказал, что тебе понравится. Прижав к себе книгу, я прошмыгнул в калитку и резво побежал в сторону села. На ужин я не успел, но добрая тётка Наталья накормила меня холодными варёными цыплячьими ножками. Оказавшись в своей комнате, я дождался, пока Эльза уснёт. Потом, накинув на плечи покрывало и сунув подаренную священником книгу под мышку, я выскочил в коридор и крадучись пробрался в библиотеку. Усевшись за стол и положив книгу перед собой, я стал разглядывать её под тусклым светом огарка. Это была Библия, старенькая и затёртая до дыр. Буквы, с витиеватыми шапочками и красивыми закорючками, были явно написаны вручную. Я открыл первую страницу и приступил к чтению. На изучение Библии у меня ушло несколько дней. Язык, которым она была написана, сильно отличался от того, каким говорили люди вокруг меня. Поэтому некоторые страницы мне приходилось не раз перечитывать, чтобы понять их смысл. На чтение я теперь выделял вечера и ночи, а утром, только проснувшись и умывшись, я мчался на пригорок к церкви и, махнув рукой вечно сидевшему возле грядок Федьке, бежал в здание артели. – Шустрик прискакал, – смеялась одна работница, когда я, спотыкаясь о порожек, влетал в комнату. – Сейчас опять возле Илюшки сядет. И как ему не надоедает смотреть на энту мазню? – Чего б ты понимала, Глашка, – отвечала ей женщина постарше. – Интерес у него к этому делу, то похвально. – Здравствуй, малец, – Илья по-взрослому протягивал мне руку, и я сжимал что есть мочи его испачканные краской пальцы. – Вставай-ка вот тут. Сейчас будем с тобой краски месить. Вот смотри: если смешать желток яйца вот с ентой пудрой, что свинцом зовётся, получатся белила. Мне они для бликов нужны. Видишь, как у Николая глаза светятся? – я кивнул, бросив взгляд на почти готовую икону. – А энто потому, что я в их белилами точки поставил. Присмотрись, – и правда, в тонких радужках глаз старца я увидел маленькие белые точки. – А туточки у нас охра. Если её смешать вот с ентим порошком, то выйдет кроваво-красный. Я наблюдал, как Илья замешивает краски, слушал его рассказы о тонкостях иконописи и, как обычно, впитывал всё в себя. – Ах вот ты где! – на пороге артели стоял отец Владимир. – Мне Фёдор сказывал, что ты к Илье бегать повадился? Я часто заморгал глазами, испугавшись, что батюшка заругает меня или, что ещё хуже, запретит сюда приходить. – Смышлёный малый, – вступился за меня Илья, – по глазам вижу. – Так это ж хорошо, – улыбнулся отец Владимир. – Будет тебе помощник и ученик. Он ещё и читать у нас любит. Правда? – подмигнул мне священник. Я кивнул и улыбнулся батюшке. – А книжку мою читаешь ли? – я снова закивал, пытаясь сказать, что прочитал её всю. – Похвально для такого молодого отрока. Ты книжку ту мне верни, она мне дорога. И заходи, когда захочешь. Я тебе объясню, что в ней непонятно. Став помощником богомаза, я начал всерьёз задумываться о том, чтобы тоже принять православие. В один из первых летних вечеров ко мне в библиотеку зашла Фикхен и, по обыкновению, присев рядом со мной, начала вести беседу. – Знаешь, я ни капли не жалею, что приехала сюда, – говорила она, задумчиво водя пальчиком по столу. – Прекрасная страна с удивительным народом. И Елизавета Петровна ко мне благосклонна. Только вот меня немного пугает замужество. Нет, не сам его факт. Я с радостью и волнением жду венчания. Меня пугает Пётр Фёдорович. Странный он какой-то. Кроме войны ему ничего не интересно. Я вот недавно о православии разговор завела. Сказала ему, что решила принять православие, а он только хмыкнул и плечами пожал. Как только разговор зашёл о вере, я заёрзал на скамье, пытаясь привлечь её внимание. – Тебя что-то беспокоит, Ёшик? – отвлеклась от своих раздумий Фикхен. Я мычанием и интенсивным жестикулированием попытался донести до неё, что тоже хочу быть православным. Поначалу она только смеялась над моими ужимками, но наконец, до неё дошло то, что я пытался сказать. – Это прекрасная идея, – обрадовалась она. – Только давай договоримся, что сначала креститься буду я, чтобы потом стать твоей крёстной матерью. Услышав это предложение, я запрыгал от радости, что вызвало ещё больше смеха моей Фикхен. – Мой милый Ёшик, – сказала она, обняв меня за плечи, – ты своими плясками развеял мою печаль. Последнее время мы мало общаемся, но я тебе обещаю – как только закончатся хлопоты, связанные с крестинами и венчанием, мы снова будем вместе и, как и прежде, станем вечерами болтать о том о сём. Друзья тоже с радостью приняли весть о моём крещении. Их я застал за игрой в салки на заднем дворе. – Максимка! Ты опять жулишь! – визжала Лизонька, выворачиваясь из рук Максимки. – Ты меня за подол схватил. А нужно было по плечу салить! – Ничего и не жулю, – обиделся Максимка, – подол сам мне в руку залетел, када ты мимо меня пробегала. О! Ёжка! – радостно окликнул меня Максимка. – А тебе имя ещё не выбрали для крещения? – Я предлагаю Феофан, – подбежала ко мне Лизонька, – у меня так кота звали. – Не, – замотал головой Максимка, – какой из него Феофан. Стёпка он! Степан. – Дурни вы, – к нашей компании подбежал Сашка. – Отец Владимир недавно к тяте заходил, и они говорили о ёжкином крещении. Никитой он будет. Никита Андреевич. А фамилию ему дадут по деревне, что за выселками лежит. Межуев. Ну как? Нравится тебе? – спросил у меня друг. Я был доволен. Быть Феофаном или Степаном мне не хотелось, а имя, предложенное отцом Владимиром, было звучным и красивым. Стоя ночью в комнате возле тёмного окна и глядя на своё отражение, я сделал вывод, что имя Никита мне очень подходит.