Последний танец

Моё утро начиналось с первыми петухами. Едва из-за горизонта появлялся робкий лучик солнца, я вскакивал с кровати и, плеснув себе в лицо холодной водой из ведра, одевался и бежал по делам. Эльза всё-таки вышла замуж, как и мечтала, и теперь жила в городе, в доме своего мужа – местного торговца. Моя милая Фикхен, которая после крещения стала зваться Екатериной Алексеевной, приказала оставить за мной комнату, в которой я раньше жил с Эльзой, чему я был несказанно рад. – Никитка! Беги скорее. Тебя тётка Наталья ждёт не дождётся! – крикнула мне молоденькая горничная, махнув рукой. Я ворвался в знакомую мне кухню, чуть не сбив с ног сонного лакея, стоящего у двери. – Куда мчишься, как оглашеннай, – недовольно процедил он сквозь зубы, пытаясь отвесить мне подзатыльник. – А ну, брысь отседова! – между нами встала огромная фигура тётки Натальи. – Размахалси тут ручишшами! Али у тебя своей работы мало? Спорить с грозной поварихой никто не решался, поэтому лакей лишь тихо выругался себе под нос и вышел из кухни. – Никитка, – ласково обратилась ко мне тётка Наталья, – поди воды натаскай с колодца. А то господа проснутся и кофею попросят. Я вылетел в дверь чёрного входа и, схватив в руки вёдра, кинулся к колодцу. Мимо меня степенно проплыла Варвара, поддерживая рукой большое «опустившееся» пузо. – Никитка, дров принеси, и в подпол слазь за картошкой! Я кивнул Варваре и, подвесив ведро за крючок, стал медленно спускать его вниз. Холодная колодезная вода, плеснувшись из ведра, обожгла мои босые ноги. Я нагнулся и кинул ещё одну пригоршню воды себе в лицо, чтобы окончательно проснуться. Я торопился выполнить все поручения, поэтому, поставив у стола на кухне воду, кинулся на задний двор за дровами, сбивая себе ноги о камни на дороге. – Ежка! – бегая от дома к дровнице, я наткнулся на Максимку, идущего в сторону пруда с ведром, над которым жужжали мухи. – Ты ввечеру на пруд приходи. Мы с ребятами раков ловить будем, а потом их сварим на костре. Я вона для прикорму у матери требухи тухлой прихватил. Я кивнул Максимке и, проводив взглядом его крепкую невысокую фигуру, побежал дальше за дровами. За эти семь лет мои друзья сильно изменились. Максимка превратился в низенького крепкого парня, розовое лицо которого было всё сплошь усеяно веснушками и красными прыщами. Лизонька стала круглолицей пухлой девицей – капризной и самовлюблённой. Но сильнее всего изменился Сашка. Цыганские корни переплюнули русские, и из худого чернявого мальчугана он превратился в высокого стройного красавца с кучерявыми тёмными волосами и масляными карими глазами. По Сашке сохли все девки округи, а парни звали «цЫганом» и побаивались. Сам же Сашка не глядел ни на одну девицу, продолжая, как и в детстве, ухаживать и оберегать Лизоньку. Та вроде бы и принимала эти ухаживания, но каждый раз пыталась задеть чувства парня колкостями. Что касается меня, то по моим соображениям, я стал ещё страшнее, чем раньше. Худое тело вытянулось и при ходьбе сутулилось, невыразительное лицо с длинным острым носом прикрывали прямые тёмные волосы, которые я специально не стриг. В общем, я теперь больше походил на облезлого барана Зюзю, которого шугали во дворе не только люди, но и его собратья – бараны. Закончив все дела в кухне и наскоро перекусив горбушкой свежего хлеба и стаканом парного молока, я, прихватив с собой несколько ещё теплых буханок, побежал к церкви, где меня уже ожидал отец Владимир. – Как пойдёшь в мастерскую, посмотри на дворе Федьку, – сказал отец Владимир, принимая дары. – Этот лентяй, наверное, опять на дровах пузо греет. Пусть чешет на огород, картошку окучивать. Скажи: отец Владимир на него серчает, ибо лень –страшный грех. Конечно, сказать Федьке я ничего не мог, и отец Владимир это знал, но продолжал общаться со мной, как с равным, не обращая внимания на мой недуг. Найдя Федьку в кустах чёрной смородины, я долго мычал на него, размахивая руками, стараясь передать гнев батюшки. Послушник только посмеялся над моими ужимками и, надвинув на глаза длинную чёрную шапку, снова зашёлся громким храпом. – Ты пошто вчера олифу на окно не поставил? – грозно спросил меня с порога Илья. – Она таперича почернела! Беги в подпол и принеси масло льняное, да ставь его варить. У меня две листовушки уже готовы. Их пора лаком покрывать. Илья, как истинный художник, был человеком настроения. Иногда он кричал на меня, отвешивая подзатыльники за нерасторопность или, наоборот, за излишнюю суетливость, но я на него не обижался. То, что он дал мне за эти семь лет, я считал бесценным даром. Я научился смешивать краски, получая нужный колер и делал это, по словам того же Ильи, очень хорошо. Я умел так отполировать доску для иконы, что краски на нее ложились ровно и гладко. Последнее время Илья доверял мне покрывать олифой готовые иконы, что для меня было настоящим признанием с его стороны. Сидя за столом и крутя ручку мельницы, я часами тёр в ней порошки для красок, глядя на работу богомаза и слушая его неторопливые речи: – Вот не пойму я: отчего в людях столько злобы и ненависти? – рассуждал он, доставая из волос нужную кисточку. – Ведь по сути, причины ссор мелочны. Вот жена на мужа ругается, что тот в кабак ходил. Зло своё на нём вымещает. Или муж жену бьёт за то, что та кашу в печи сожгла. А ежели подумать: что страшного случилось? Ну, каша сгорела. Ну, мужик выпил немного с устатку. А сколько дурных слов в воздух пущено? Словно катастрофа какая произошла. Я уж не говорю о зле, которую войны приносят. А ведь монархи узко мыслят, мечтая о захвате части земли другого государства. Столько людей за энто помирают, подумать страшно. А ведь ни одно сокровище на земле не сравнится с человеческой жизнью! – Тю-у-у… – тихо протянула молоденькая работница Глашка. – Опять нашего Илюху понесло. А то тебя наши монархи не спросили, чего важнее: земля или жизнь человеческая. – Да оставь ты его, – вздохнула старая Устинья, – пущай человек свои мысли высказывает, ежели от ентого ему легше становится. Вечером, я, как и обещал, пошёл к пруду, около которого меня уже ждали Максимка, Сашка и Лизонька. – И как тебя мамка на ночь глядючи с нами отпустила? – спросил Лизоньку Максимка, спускаясь к воде по скользкому склону. – А я и не спрошала, – хмыкнула Лизонька, поднимая подол платья выше, чтобы не замарать его о грязь. – Они почивать улеглись, а я в окошко выпрыгнула и сюда прибежала. Босая ножка девушки соскользнула по мокрой траве и, упав на колено, Лизонька проехалась на нём несколько метров, тихо взвизгнув. – И в кого ты у меня такая тёха, – сказал Сашка, подхватывая Лизоньку под руки и помогая подняться. – А с чего это я у тебя-то? – Лизонька села на траву у берега и, выставив вперёд ножку, стала промывать поцарапанную коленку водой. – А может, я хочу вон с Ёжкой быть, – она тихо зашипела, когда Сашка приложил к ранке лист подорожника. – Да нашему Ёжке, кроме богомаза и книжек, ничего и не надоть, – засмеялся Максимка. – Не… он по своей королевишне сохнет. Так жешь, Ёжка? Я обиженно засопел и отвернулся от Максимки, чтобы тот не заметил, как вспыхнули мои уши при упоминании о Фикхен. Да, я страдал. Страдал от того, что у неё было слишком мало времени, чтобы проводить его со мной. Страдал от того, что её статус сменился, и из прусской принцессы она стала женой наследника престола. Страдал от того, что из наивной милой девушки, она превратилась в томную чувственную женщину. При встречах с ней я старался не обращать внимания на эти изменения, но не заметить их не мог.