Последний танец

Я чувствовал себя неловко среди напыщенных и разодетых вельмож, поэтому всё время старался забиться в самый дальний угол шатра. Фикхен, пытаясь меня успокоить, сунула мне в руки бокал с игристым вином. Весёлые пузырьки сначала защекотали нёбо, потом ударили в голову и мне стало спокойнее. – Если ты так не хочешь охотиться, то я не буду настаивать, – смирилась Фикхен, – поэтому просто постой тут и хорошенько выпей. Всё-таки это твой день рождения! Вино мне очень понравилось. Оно придало смелости и я, выйдя из своего укрытия, шагнул в сторону столов, где услужливые лакеи разливали напитки. Но стоило потянуться к фужеру с игристым, как на моё плечо опустилась чья-то рука в кожаной перчатке. – Негоже мужчине бабские напитки употреблять, – услышал я грубый голос, – возьми-ка лучше водки. Да огурчиком её закуси! Я обернулся и обомлел. Рядом со мной стоял высокий худой мужчина Я его сразу узнал. Это был великий князь Пётр Фёдорович собственной персоной. Весёлый, краснощёкий и сильно пьяный. Он был одет в синий мундир, а на его голове красовалась богатая лисья шапка с пышным хвостом. Я дрожащей рукой принял от него стопку прозрачной ледяной водки и маленький солёный огурчик на вилке. В своей жизни я ещё никогда не пил, но много раз видел, как это делают мужики. Шумно выдохнув, я обнял губами рюмку, сделал резкий рывок головой назад и, проглотив напиток, не вдыхая, сунул в рот огурец. Водка горячей струёй полилась в мой пустой желудок, а острый вкус огурца заглушил её горечь во рту. – Вот это по-нашему! – засмеялся цесаревич и одобрительно похлопал меня по плечу. – А теперь айда на охоту. Кони ждут! – и он рукой подтолкнул меня к выходу. Я шёл в сторону коновязи, судорожно пытаясь найти глазами Фикхен, но её, как назло, нигде не было. – Вот этого бери, – сказал мне Пётр Фёдорович, отвязывая от длинной балки чёрного, как смоль, жеребца. – Добрый конь и резвый. Не подведёт. Я с ужасом смотрел на косящего чёрными глазами коня и представлял, как он кусает меня своими огромными жёлтыми зубами. Видя, что я застыл соляным столбом, цесаревич всучил мне в руки поводья и помог прыгнуть в седло. Меня трясло от страха, когда я поставил ногу в стремя и подпрыгнул, перекинув вторую ногу через широкую спину лошади. – Давай, родной! – крикнул Пётр и хлопнул коня по крупу. К счастью, конь не испугался и спокойно побрёл в сторону группы всадников, которые у окраины леса ждали сигнала к началу охоты. Один из них держал на вытянутой руке в жёсткой перчатке сокола, на голову которого была надета кожаная шапочка. – Принимайте ещё одного охотника, – крикнул Пётр Фёдорович, обгоняя меня на рыжем скакуне. – Сейчас ещё Гришка подоспеет, и можно будет ехать. В этот момент яркий солнечный лучик упал на гладко отполированную серебряную пряжку на ремне цесаревича и, переломившись пополам, стрельнул точно в глаза моему коню. Тот встал на дыбы, захрапел и понёс меня вперёд, не разбирая дороги. Я вцепился руками в густую гриву, сжал колени и всем телом навалился на шею коня, чтобы не упасть. От ужаса у меня кровь застыла в жилах. Я чувствовал, как рвётся наружу ярость коня и его желание сбросить непутёвого всадника. Решившись приподнять голову, я увидел, что мы свернули с широкой дороги и во весь опор несёмся в лес. Ещё секунда, и жеребец, оттолкнувшись задними ногами от земли, прыгнул вперёд, пытаясь перескочить через поваленное дерево. Меня резко подбросило вверх, и ноги вылетели из стремян. Я почувствовал, что лечу и мысленно стал прощаться со всеми, кто был мне дорог: с Фикхен, Лизонькой, тёткой Натальей, Ильёй, отцом Владимиром, Сашкой и Максимкой. Я закрыл глаза, ожидая удара о землю, но вместо этого чьи-то сильные руки подхватили меня попёрек тела и боком усадили в седло. – Спужался? – услышал я низкий бархатный голос. – Тебе не бросать поводья надо было, а потянуть за них. Черныш бы остановился, он коняга умная. Я открыл глаза и повернул голову. Из-за яркого солнца, светившего мне в лицо, я не смог рассмотреть своего спасителя и увидел лишь голубые смеющиеся глаза и большую соболью шапку. – Ты поп что ли? – спросил он. – Али девка? Вон патлы-то какие отрастил. А шапку куды дел? Посеял? Эх, тёха-матёха! На-ка… мою надень. А то застудишься. Он снял со своей головы шапку, и я замер от восхищения. Это был прекрасный Фаэтон, в рыжих волосах которого запуталось солнце. Его голубые глаза смотрели на меня весело и игриво. Тонкий нос морщился, а яркие полные губы разошлись в улыбке, открывая ряд ровных белых зубов. – Ты онемел, что ли, со страху? Мог бы и спасибо сказать, – снова обратился ко мне юноша. Я, не в силах оторвать взгляд от дивных рыжих волос, закивал, рукой показывая на рот. – Немой, что ли? Ну, тада ладно. Можешь не благодарить. – Гришка! – услышал я голоса. В нашу сторону мчались несколько всадников, размахивая руками. – Живой? – спросил меня один из подъехавших мужиков. Я кивнул, пытаясь устроиться поудобней на своей половине седла. – Черныш у нас жеребец смирный, но яркого света не любит, – объяснил мужик и обратился к моему спасителю: – Гришка, вези бедолагу обратно к шатрам, а мы поедем коня в лесу искать. Гнедой жеребец Гришки шёл по дороге тихим шагом, похрустывая свежим снегом. Вспомнив бешеную скачку, я поёжился от ужаса. – Замёрз? – спросил меня Гришка, наклонившись над ухом. Я зачем-то кивнул, и он, расстегнув на себе кафтан, подбитый мехом, вновь запахнул его, обняв меня поперёк груди рукой. Спиной я почувствовал тепло, которое исходило от крепкого тела Фаэтона. В голове зашумело, и мне стало жарко от внезапно нахлынувшего возбуждения. Яйца несчастного хряка Борьки не помогали. Не помогали и грязные ноги старика Серафима. Моё естество внезапно проснулось и я, стыдясь этого, стал тянуть свой короткий тулуп к коленям. К счастью, дорога до лагеря оказалась недолгой. Как только конь Гришки остановился возле первого шатра, к нам навстречу выбежала Фикхен. – Господи! Ёшик! Я так испугалась за тебя, – заговорила она, хватая меня за руку. Гришка, лихо спрыгнув с коня, помог мне спуститься на землю, и я оказался в нежных объятиях цесаревны. – Спасибо тебе, Григорий Василич, что спас моего Ёшика. Если б не ты, я лишилась бы доброго старого друга. – Да не за что, Катерина Ляксевна, – ответил ей Гришка, беря своего коня под уздцы. – Имя-то какое странное. Ёшик, – подмигнул он мне. – Да ты и есть ёжик, ни головы не ножек, – и с этими словами Гришка повёл своего гнедого в сторону стременного, бегущего к нему от коновязи. Я слушал щебетание взволнованной Фикхен и провожал взглядом прекрасного Фаэтона, который шёл навстречу яркому солнцу, ласково играющему с его огненной шевелюрой.