Последний танец

Лизонька быстро шла на поправку. Уже через неделю я смог увидеть и её, и малыша. Максимка провёл меня в чистую и светлую комнату, где на большой кровати лежала его жена, а рядом с ней кряхтел маленький комочек. Лизонька выглядела измождённой, но на её впалых щеках уже играл лёгкий румянец. – Ёжка! Милый! – она протянула ко мне обе руки. Я присел на табурет рядом с кроватью, и поцеловал её тонкие тёплые пальчики. – Я хотела сказать тебе спасибо, за то, что не растерялся. И мы с мужем решили, что именно ты должен стать крёстным для нашего сына. Я радостно закивал головой, давая своё согласие и, тыкая пальцем в сторону дитя, замычал, спрашивая его будущее имя. – Так Сашка же, – улыбнулась мне Лизонька. – Мы с Максимом Иванычем сына Сашкой решили назвать. В этот момент в комнату вошёл наш друг Сашка и улыбнулся, услышав новость. – А теперь попрошу всех выйти. Мне нужно осмотреть пациентку напоследок, – строго сказал он. – Завтра мы с Настей уезжаем и наша помощь тут уже будет не нужна. Моя Фикхен тоже готовилась к родам. Она так устала от беременности, что вечно ныла и страдала. Весь день у неё проходил в постели, и лишь иногда мне удавалось вывести её на улицу. Я усаживал цесаревну в беседке в плетёное кресло, накидывал на ноги лёгкий плед, наливал горячий цветочный чай. Мне приходилось часами выслушивать причитания о том, какая она стала толстая и некрасивая. Я только качал головой и, гладя пухлую ручку, улыбался в ответ. Так как я был нужен Фикхен только по утрам, весь оставшийся день у меня был свободен. И я подрядился помогать в строительстве новой мастерской при церкви для Ильи. На заднем дворе уже был вырыт котлован и поставлены сваи, на которых лежали три первых ряда брёвен. Строили мастерскую всем миром, и я вместе с остальными мужиками пилил, строгал и обтёсывал бревна. – Эх, Никитка… – вздыхал Илья, раскладывая немудрёный обед, состоящий из варёных яиц, тоненьких ломтиков сала и горбушки хлеба, – хороший богомаз из тебя бы вышел. Вот смотрю я на своих подмастерьев – нет у них таких талантов, как у тебя. Они даже красок намешать хорошо не можут. Хоть я их выбирал по тому же принципу, что и тебя. По глазам. Чтоб в их душа видна была. Как правило, заканчивалось строительство ближе к ночи, и возвращаться домой приходилось уже в сумерках. Шагая по просёлочной дороге, я с удовольствием слушал пение птиц и вдыхал терпкие ароматы полей, глядя на последние отблески заходящего солнца. В один из таких вечеров, когда я возвращался во дворец, за моей спиной послышался топот копыт. Я сошёл с середины дороги на обочину, чтобы невзначай не быть сбитым всадником в темноте, и продолжил свой путь. – Эх, ёжик – ни головы, ни ножек! – послышался знакомый голос, и моё сердце радостно забилось в груди. Это был Гришка Бессонов. Он гарцевал на гнедом жеребце и радостно махал мне рукой. Поравнявшись со мной, Гришка натянул поводья и медленно пошагал вровень со мной. – Тебе, видать, нравится бродить по ночам в опасных местах? – спросил он, пригнувшись к ухоженной гриве коня. Я развёл руками, дескать, никакой опасности мне не угрожает. – А ежели кабан из лесу выскочит? Али медведь? Полезай-ка ко мне. Я тебя до села в целости и сохранности доставлю, – и Гришка протянул мне руку. Я с опаской глянул на гнедого. Тот скосил на меня огромный карий глаз, фыркнул и отвернул морду, всем своим видом показывая безразличие. Решив, что ждать подвоха от него не стоит, я крепко схватил протянутую руку и, забравшись на коня, уселся в седло впереди Гришки. С минуту мы ехали молча, напряжённо вслушиваясь в жаркое биение своих сердец. – Ты думал обо мне? – прервал молчание Гришка. Я, не оборачиваясь, кивнул ему. – Ну и дурак! – взорвался он хохотом. – А я вот ни разу о тебе не вспоминал! Было б чего вспоминать-то? Глядя на последние солнечные лучи, красящие небо в нежный розовый цвет, я улыбался. Гришка врал. Врал не мне, а скорее всего себе. Я точно знал, что он, так же как и я, ночами терзал свою плоть, вспоминая тот поцелуй. Он, как и я, помнил касания наших тел и слышал стук моего сердца. До села ехать было чуть меньше полумили, и можно было пройти этот путь пешком всего за полчаса, но Гришка развернул коня в сторону, и мы поехали по объездной дороге, которая была вдвое длиннее. Я немного поёрзал, делая вид, что мне неудобно сидеть, и мой зад упёрся в крепкий бугорок в Гришкиных штанах. Его рука тут же скользнула по моему животу и замерла между ног. Конь медленно шёл по дороге, с каждым шагом чуть подбрасывая нас вверх. Гришкина ладонь терлась о мой член, каждым движением доставляя мне удовольствие. Я прикрыл глаза и крепче прижал свои ягодицы к его члену. Отпустив поводья, Гришка оттянул мою голову назад, чуть прихватив за волосы. Я открыл горячим поцелуям шею и плечо, а его свободная рука юркнула в ворот рубашки, лаская и поглаживая мою грудь. Почувствовав, что им не управляют, конь свернул с дороги и побрёл по полю, лениво жуя молодую траву. Но мы этого даже не заметили. Наше горячее дыхание слилось в долгом поцелуе, а руки, ласкавшие тела, сплелись в крепкие объятиях. – Ну вот… – тяжело вздохнул Гришка, отрываясь от меня. – Штаны замарал. Внутри моих портков тоже было горячо и сыро. Я кивнул Гришке в сторону пруда, к которому завёз нас неуправляемый гнедой, приглашая искупаться. Гришка согласился, и направил коняку к берегу, покрытому зарослями камышей и плакучей ивы. Скинув с себя одежду, мы окунулись в прохладную воду, смывая с себя итог нашей страсти, и долго игрались в воде, словно дети. Выбравшись на берег, мы наскоро обтёрлись исподним и, надев сухую одежду, улеглись на мягкую траву. На противоположном берегу озера поблёскивал редкими огнями Екатерининский дворец, а над нами раскинулось чёрное ночное небо с миллионами ярких звёзд и молодым месяцем. – Знаешь, об чём иногда думается, – задумчиво проговорил Гришка, глядя на мерцающие небесные фонарики. Я повернул голову и вопросительно посмотрел на него. – Вот почему мы грешим? Нет, не так… – мотнул он головой. – Если всё это грех, то почему Бог разрешает нам грешить? Почему сразу не разразится гневом, не убьёт нас молнией? И вообче… Зачем он нас такими создал, раз это грех? И вот что мне разумеется: а может, все эти апостолы неправильно поняли слово Божье, и такая любовь вовсе не грех? Я задумался над его словами. И ведь правда, что грешного мы делаем? Кому плохо от нашей любви? Ведь по своей сути она ничем не отличается от любви между мужчиной и женщиной. Только вот детей у нас быть не может, но не в этом же заключается смысл людской любви? Погрузиться в эти размышления дальше мне помешали горячие Гришкины губы, коснувшиеся моего плеча. Я повернулся к нему, и тут же окунулся в страстный поцелуй. – Опять в воде полоскаться придётся, – улыбнулся он мне, спускаясь поцелуями по моему животу всё ниже и ниже. Я вытянулся всем телом в струнку, отдаваясь своему желанию и ощущая Гришкину руку между ног. – К чёрту всё… – шептал он, когда и моя рука скользнула вниз по его груди. – Пусть грех! Пусть меня потом вечность жгут костры адовы! Всё одно там буду. А ты? Ты готов со мной в грехе этом быть? Я на секунду замер, глядя ему в глаза. Там отражался яркий свет звёзд, а вовсе не огни преисподней. В них светилась такая нежность и страсть, что я был согласен идти за ним куда угодно. Пусть даже в ад!