Последний танец

Я проснулся и, почувствовав под своей щекой крепкое плечо Гришки, блаженно улыбнулся. Открыв глаза, в ярких лучах восходящего солнца я увидел красивый профиль моего Фаэтона. Казалось, что свет идёт от Гришкиного лица, и мне захотелось дотронуться и почувствовать его жар. Я потянулся к солнечному Фаэтону, но Гришка внезапно повернул ко мне голову и его ледяной взгляд заставил меня испуганно убрать руку. Он дёрнул плечом, скидывая меня, подскочил с земли и, быстро одевшись, свистнул гнедого. Закинув ногу в стремя и не глядя на меня, Бессонов процедил сквозь зубы: – Ежели скажешь кому, что тут было – убью, – с этими словами он легко запрыгнул в седло и оглянулся. – Хотя… ты же немой, – зло ухмыльнулся Гришка. – Твоё счастье, – и, пришпорив коня, погнал его прочь. Я несколько минут сидел неподвижно, глядя ему вслед и пытаясь понять, что же произошло за ночь. Что так повлияло на поведение Бессонова? Моя голова потихоньку остыла после обидных слов и стала думать яснее. Я понял, что Гришка снова запутался в своих чувствах. Вряд ли это был страх перед божьей карой. Скорее всего, он просто испугался, что если кто-то узнает о его греховной связи с простолюдином, то он может потерять расположение Петра Фёдоровича. По большому счёту, кроме своего шаткого положения при дворе, у него ничего в жизни не было. И мне это было понятно, как никому другому. Ведь я тоже был любимой собачкой цесаревны, а он – любимым шутом при цесаревиче. Я брёл вокруг пруда в сторону дворца, задумчиво глядя на солнце, и ловил себя на мысли, что мне жаль Гришку. Жаль этого красивого, смелого и неглупого парня, которому приходилось играть роль недалёкого шута, чтобы удержаться при дворе. По привычке я забежал на кухню, дабы помочь по хозяйству, но оказалось, что уже запоздал с этим. Воды и дров натаскал дворовый Петька, за что получил от поварихи кусок пирога. Я хотел было уже уйти, но тётка Наталья усадила к столу и поставила передо мной кружку молока и горбушку хлеба. – Тебя что-то тревожит, Никитка? – спросила она, серьёзно глядя мне в глаза. – Вижу, тяжело тебе любовь даётся, – я поцеловал повариху в красную щёку и, с трудом обхватив её огромное тело, прижался к груди. – Не переживай, Никитка, – она рассеяно гладила меня по голове. – Любовь… она на игру похожа, в какую господа развлекаются вечерами в зале. Разница только в том, что если любовь уходит, то проигрывают все. Победителя в ней нет, и главное здесь, чтоб игра длилась бесконечно. Вот так играешь и думаешь: «Все… Это конец. Я проиграл!», – и вдруг – хоп! всё переворачивается, и тебе начинает везти. Жди своего часа, сынок, и всё получится! Гришка снова избегал меня, но на этот раз я знал о каждом его шаге… – Давеча к нам забегал любимчик цесаревича, – шептались в коровнике молочницы, – такой рыжий красавец. Григорий Василич, что ли… Звали меня с Нюркой и Глашкой к ним на веселье. Нюрка с Глашкой пошли. Уж больно хорош Григорий-то этот. Так сказывали, что он на них никакого внимания так и не обратил. Только пил, как чёрт, а потом песни стал горланить, пока его не срубило. О следующем Гришкином «подвиге» я узнал через пару дней от Фикхен. Я поутру зашёл в её покои, чтобы справиться о здоровье и узнать, чем она хочет заняться сегодня. – Нет, милый… – вздохнула она, – сегодня я не хочу вставать с постели. Спала просто ужасно. И во всем этот чёрт рыжий виноват! Устроил под окнами настоящий концерт со своими дружками. Песни орали да танцевали полночи, пока я не приказала собак на них спустить! Совсем ополоумел этот Бессонов от пьянок! Тётка Наталья тоже была недовольна поведением дружков цесаревича. По её словам, они всё вино из подвалов повыпивали, а потом очистили закрома деда Серафима, затоварившись у него бражкой да самогоном на три дня вперёд. В этих пьяных дебошах все винили Гришку, как главного зачинщика, ссылаясь на его дурную наследственность. И только я один знал причину всей этой вакханалии. Он пытался залить вином свои истинные чувства. Возможно, наследственная склонность к алкоголю и имела место быть, но всё происходящее свидетельствовало о том, что Гришка любит меня и никак не может смириться с этим. Всё случилось на пятый день после нашей с ним встречи. Поздним вечером, как обычно, возвращаясь со строительства мастерской, я решил сократить путь и пройти через скотный двор. У ворот стоял пастух Игнат и беседовал с конюхом Силантием. Тот возмущённо размахивал руками, что-то рассказывая товарищу: – … ить что удумал, паршивец! Поймать нашего Борьку захотел и оскопить его, дабы потом ему с дружками яйца свиные пожарили на закусь. А сам-то еле на ногах стоит. Ну, Борька ему спуску не дал. Прогнал через весь двор, да в сточную канаву уронил. Дык он до сих пор там и валяется, бес этот рыжий! Вот пущай завтра утром и опозорится, когда его найдуть и приведуть во дворец всего в дерьмище! Услышав про рыжего беса, я сразу понял, о ком идёт речь. Я не мог допустить, чтобы Гришка провёл ночь в жиже из помоев и коровьего дерьма. Конечно, его поведение было глупым, но такого унижения он не заслуживал. Я быстро свернул в сторону и прошёлся по всему периметру забора. Боязнь, что в темноте не увижу Гришку, развеялась, когда я услышал громкие рулады храпа, которые доносились из сточной канавы. Гришка лежал в грязи звездой, раскинув руки и ноги, и громко храпел. Морщась от неприятного запаха, я подхватил его под мышки и волоком потащил вдоль забора, в сторону входа для слуг. Гришка был не очень тяжёлым, но стоило мне потянуть его за собой, как он очнулся и начал упираться ногами. Несколько раз ему даже удалось вырваться из моих рук, и он пытался уползти в кусты, но съехавшие до колен штаны зацепились за ветки и не дали ему скрыться. – Какого хрена ты меня лапаешь, сопляк! – орал Гришка, пока я пытался его раздеть. – Али ограбить хочешь? А ну-ка… руки прочь! Вот пожалюсь на тебя Петру Фёдоровичу, он тебя батогами… Ой! Осторожней! Ты мне чуть ухо не оторвал! Я усадил его в большое корыто, взятое на время из кухни у тётки Натальи, и принёс несколько вёдер холодной воды. Пока я таскал воду, голый Гришка громко храпел, сидя в корыте, пытаясь во сне удержать равновесие и не вывалиться на пол. – Ты совсем охренел! – заорал он, когда я окатил его из первого ведра. – Да я тебя…! Щенок! – после третьего ведра сознание к нему частично вернулось и он, узнав меня, стиснул зубы и молча принял на себя последнее, четвёртое ведро. Я подал ему простынь и помог вылезти из корыта. Гришка вырвал из моих рук край тряпицы, показывая тем самым своё нежелание иметь со мной дело, но не удержался на ногах и рухнул на кровать. Я замер, испугавшись, что он убился, но услышав тихое похрапывание, понял, что Гришка уснул. Я с трудом перевернул его на спину и, стащив мокрую простыню, укрыл одеялом. Немного подумав, я решил крепко привязать его к кровати, чтобы наутро он не сбежал. Пошарив в шкафу, я нашёл крепкую верёвку и, закинув Гришкины руки за голову, примотал их к изголовью кровати. В эту ночь мне пришлось лечь спать на полу. Накрывшись покрывалом и положив под голову свёрнутый тулуп, я долго не мог уснуть, ворочаясь на жёстких досках. Взгляд постоянно возвращался к кровати, где в лунном свете было видно прекрасное лицо моего Фаэтона. Оно было спокойным и умиротворённым. Чуть приоткрытые губы манили и распаляли желание прижаться к ним и поцеловать. Я поднялся с пола, сел на край кровати и, легонько коснувшись высокого лба, вытер капельки воды, стекающие с рыжего завитка волос. В этот момент Гришка сонно забормотал, и я замер, прикрыв свои губы ладонью. – Эх, ёжик… – тихо вздохнул Гришка во сне. – Как же мне жить без тебя?