Последний танец

Вечером Фикхен просила меня сопроводить её на танцевальный вечер, который устроили для домочадцев. Надев свой парадный костюм и расчесав волосы, я бросил взгляд на спящего в кровати Гришку и быстро вышел из комнаты. Я не боялся, что кто-нибудь услышит шум или Гришкины стенания. Моя каморка находилась на самых задворках екатерининского дворца, а вокруг располагались кладовки, где хранился разный хлам, которым редко кто пользовался. Но даже если прислуга и забредёт в этот дальний коридор, то из-за добротной дубовой двери вряд ли что-либо расслышит. Фикхен встретила меня в лёгком платье, подпоясанном под грудью, и мягких туфельках. – Ах, милый… – вздохнула она, – я бы все богатства на свете отдала, чтобы порезвиться! Но теперь моё тело мне не принадлежит, внутри меня целыми днями отплясывает мой жилец, – она прижала руку к животу и поморщилась. – Ну вот… мой вечер танцев уже начался. А хочешь… – вдруг улыбнулась цесаревна. – Хочешь почувствовать моё дитя? – я не успел ответить, как она схватила мою руку и приложила к своему животу. Я вздрогнул, когда почувствовал, что изнутри живота в ладонь ткнулось что-то твёрдое. Отдёрнув руку, я испуганно захлопал глазами, глядя на Фикхен. – Ты ему понравился, – засмеялась она. – Видишь, как он тебя пяточкой толкнул? Весь вечер я крутился возле Фикхен, то поднося ей закуски, то помогая устроиться поближе к окну, то, напротив, пересесть подальше от него. – Ах, дорогая моя Катенька! – к нам подбежала придворная дама Анастасия Мечникова, близкая подруга Фикхен, и плюхнулась рядом на банкетку. – Как хорошо и весело! Только жарко очень, – она открыла веер и начала обмахиваться им, обдавая нас запахом ядрёного пота. – Мне во время кадрили Василь Петрович на ушко шепнул, что сам Пётр Фёдорович на танцы пожалует. – Неужели цесаревич решил отлучиться от своих важных дел? – хмыкнула Фикхен. – А то целыми днями со своими дружками по полям на лошадях скачет, а вечерами водку хлещет. Слыхала про Гришку Бессонова? Говорят, утоп. – Слыхала, – кивнула Мечникова. – Жаль… такой красавец был! И говорят, в любовных утехах умелец! От этих слов внутри у меня поднялась горячая волна ревности. Так и хотелось разузнать у неё: кто это говорит и как часто он так развлекается. Но, разумеется, спросить я ничего не мог, да и не стал бы. К тому же в этот момент в зал вошёл Пётр Фёдорович. Мечникова вспорхнула и побежала приветствовать цесаревича. Фикхен тоже поднялась и, оперевшись о мою руку, медленно пошла в сторону мужа. Получив от него холодный поцелуй в щёку, Фикхен тяжело опустилась на стул возле окошка и жестом пригласила цесаревича сесть рядом с ней. – Что, так и не нашёлся твой Бессонов? – спросила она без интереса в голосе. – Всё утро тело в пруду искали, – ответил ей цесаревич, наблюдая за кружащимися в танце дамами. – Верно, его в лес понесло. А там даже косточек не найти. – А может, он с какой молодухой на сеновале веселится, а ты по нему убиваешься? – злорадно ухмыльнулась Фикхен. – Возможно, – улыбнулся Пётр и задумчиво постучал пальцем по губам. – На Гришку это похоже. Я не удивлюсь, если к следующей весне в вашем селе появится штук пять рыжих сорванцов! Ревность просто кипела во мне, пытаясь выплеснуться наружу. Я едва сдерживался, чтобы не сунуть горячую от мыслей голову в ведёрко со льдом. К моему счастью, через пятнадцать минут Фикхен сказалась уставшей и, раскланявшись с мужем, протянула мне руку, чтобы я проводил её в опочивальню. Идя к себе, я вспомнил, что забыл покормить Гришку ужином. Забежав на кухню, я взял у тётки Натальи шматок варёного мяса, несколько яиц и ломоть хлеба. – Снова проголодался? – улыбнулась мне повариха. – Я смотрю, ты ешь за двоих. На ка… возьми кваску, – она сунула мне под мышку ещё и бутыль с квасом. – Ночи-то жаркие. Пить захочется. Я сделал вид, что не понял её намёков и, забрав тарелку с едой, пошёл по коридору в свою комнату. Гришку я застал в плачевном состоянии. Он полусидел на подушках, свесив голову на грудь, и тихо стонал. Меня эта картина только разозлила. В душе, как картошка в масле, всё ещё шкворчала ревность, и я, плюхнувшись на край кровати, грубо сунул ему в рот кусок мяса. – Отпусти ты меня, ёжик… – устало вздохнул Гришка, вяло жуя мясо. – На кой я тебе сдался? Э-э-эх… – он мотнул головой и из его глаз потекли слёзы. – Ты думаешь, мне по душе цесаревича веселить? Думаешь, легко шутить да зубоскалить, зная, что один неверный шаг, и ты окажешься на улице, как пёс. А ведь у меня за душой ничего нету. Ни дома, ни денег, да и образования никакого нету. Один титул, и тот не мной, а дедом моим заслуженный. Жизнь я свою в самом начале профукал. Меня батюшка на последние деньги учиться послал. Все говорят, что он в карты состояние проиграл, а на самом деле всё мне на учёбу пустил. В Гишпанию меня отправил. А я, как свободу почуял, стал пить, гулять, да за красотками местными ухлёстывать. Так и промотал всё. Батюшка, узнав про то, повесился. Я домой вернулся, а у меня из богатств только поместье фамильное. Отца похоронил, поместье продал, да на вырученные деньги гульбу устроил. Вот на той самой гулянке меня Пётр Фёдорович и заприметил. Мне было жаль Гришку. Жизнь у него, если задуматься, действительно не сахар. Я не корил его за прежние ошибки. Он их осознал и сейчас вкушал наказание за них, стоя у края пропасти. Одно неловкое движение и Гришка может рухнуть в чёрную бездну. А тут ещё я со своей любовью упал ему на голову. Может, действительно, не нужно всё это? Моя рука медленно потянулась к верёвкам, но замерла на полпути. – Отпусти ты меня, ёжик! – сказал Гришка и поднял на меня полные слёз глаза. – Я никому не скажу про то, что ты меня в плену держал. Обещаюсь, что не услышишь ты обо мне боле. Напьюсь до чёртиков и в пруду утоплюсь! На кой мне жизнь такая, бесцельная? Я резко отдёрнул руку и с размаха ударил Гришку по щеке. – Ты рехнулся! – взвыл он, но вместо ответа получил в открытый рот варёное яйцо. Перед сном я снова проверил путы на Гришкиных руках и рассмотрел его красную от оплеухи щеку. Оставшись довольным своей работой, я лёг на пол и, укрывшись с головой одеялом, прикрыл глаза, готовясь уснуть. – Ты спишь? – послышался Гришкин голос спустя полчаса. Я решил не показывать, что ещё не сплю, и продолжил ровно сопеть. – Эх, ёжик… ни головы, ни ножек… – тихо прошептал Гришка. – И за какие такие заслуги мне счастье привалило? Ежели б не та охота, то и не встретил бы я тебя никогда. Да и тебя бы на свете белом не стало. И какой же моя жизнь без тебя была бы сейчас? – он замолчал, видимо, обдумывая эту мысль, потом снова заговорил: – А была бы она пустой и никчемной, как раньше. Мне не о ком было бы мечтать. Я бы не ждал встреч и не желал бы сладких поцелуев и объятий. У меня не было бы тех счастливых минут на берегу пруда и ничьё сердце не билось бы в такт с моим. Ты не отпускай меня, ёжик! Только в тебе я жизнь свою вижу. Без тебя мне не жаль с ней и расстаться! Гришка уснул, а мне не спалось. Я долго вертелся под одеялом, потом не выдержал и, тихо подойдя к кровати, ослабил верёвки.