Последний танец

В эту ночь мне так и не удалось уснуть. Меня то переполняла жалость к Гришке, то злость на его глупость, а мысли о будущем тяжёлыми камнями наваливались на мои плечи. Действительно, что нас ждёт? Он – молодой дворянин, любимец цесаревича. Если Пётр Фёдорович взойдёт на престол, то Гришку ждёт блистательная карьера. А я… я так и останусь любимцем Фикхен. Безродным и нищим. Будут короткие встречи где-нибудь в будуарах дворца и страстные поцелуи в пряных травах на задворках Царского. Пока… пока я ему не надоем. Уснуть удалось лишь под утро, а разбудил меня весёлый Гришкин голос: – Эй, ёжик – ни головы, ни ножек! Тащи ведро. Мне по малой нужде нужно. Я подскочил и несколько секунд сидел на полу, бессмысленно глядя в стену. Немного проснувшись, я поднялся с пола и неохотно вытащил ведро из-под кровати. На этот раз Гришка сам подвинулся к краю и повернулся на бок. Но когда я отдернул одеяло, то замер, растерянно глядя на его член. Тот стоял по стойке смирно, как солдат в карауле, пытаясь спрятать головку в ярко-рыжих волосах на лобке. – Чаво замер-то? – усмехнулся Гришка. – Никогда не видел хорошего утреннего настроения у здорового мужчины? Али у самого такого не бывает? Я нахмурился и попытался, как раньше, взять член двумя пальцами и направить его в ведро, но не тут-то было. Чем больше я пытался согнуть его, что тем крепче он становился. Тогда я решился и, обхватив его рукой, нагнул над ведром. – А стряхнуть? – игриво подмигнул Гришка, закончив свои дела. Я, как положено, стряхнул последние капли и, задвинув импровизированную ночную вазу ногой под кровать, повернулся к Гришке. – Может, уже отпустишь? Или… раз тебе так нравится его держать, сними напряжение! – засмеялся он. Я взглянул на свою руку и понял, что до сих пор держу Гришкин член в кулаке. Он, готовый излиться, нервно подрагивал и пульсировал. Я вспыхнул, как девица, резко отдёрнул руку и выскочил прочь из комнаты. Отдышался я только в кухне и, нагнувшись над ведром, плеснул на свои горящие щёки пригоршню холодной воды. – Ты чего это такой взъерошенный? – улыбнулась мне тётка Наталья. – Похоже, всю ночь не спал. Вон глаза какие красные. Неужто и взаправду любовь у тебя случилась? – женщина ласково погладила меня по волосам, а я плюхнулся на лавку и закрыл лицо руками. – Не нужно стыдиться счастья, – повариха присела подле меня. – Счастье такое короткое, что в этот момент ты даже не понимаешь, что это именно оно. – Я отнял руки от лица и начал жестами рассказывать ей свои ночные думы. – Эх, Никитка… – вздохнула она, – не нужно думать о будущем. Всё одно никому оно не ведомо и никто не знает, горем ли всё обернётся или же счастьем. Живи сегодняшним днём и наслаждайся любовью в полную силу. И не думай о том, ровня ты ему али нет. Любовь не делит нас на сословия. Не делит на богатых и бедных, на мужчин и женщин, на старых и молодых. Она просто приходит и дарит нам страсть и нежность, – я смотрел на эту мудрую и добрую женщину и удивлялся, как она понимает то, что творится у меня в душе. – Что удивляешься? – улыбнулась она. – Думаешь, откудова деревенская баба о любви знает? Я сама любила. Всего один раз, но на всю жизнь. Его уж и на свете нет, да и вместе мы не были никогда, а я до сих пор люблю. И жалею, что в своё время ему не открылась. Глядишь, и моя жизнь по-другому бы повернулась. А ты, милок, возьми-ка еды побольше, да питья, закройси с ним в комнате на пару дней и залюби так, чтоб он вечно тебя помнил, – я вздрогнул от её слов и оглянулся на дверь, не слышит ли кто наш разговор. – Думаешь, я не поняла, кому ты еду-то носишь? Мож для кого-то он бес рыжий, а для тебя красно солнышко, – и с этими словами тётка Наталья поцеловала меня в лоб. Я был удивлён спокойствием, с которым тётка Наталья приняла мою грешную страсть. Наверное, только люди, любившие по-настоящему, могут понять чужие чувства, какими бы неправильными они не казались. И только мудрые люди могли принять такую любовь, как должное. Весь день мне пришлось провести с Фикхен, которая хандрила и желала поговорить хоть с кем-то о наболевшем. И конечно, этим кем-то оказался я. Сначала мы гуляли по парку, и она, держа меня под руку, медленно шла по дорожке и рассказывала, как тяжело носить ребенка эти последние месяцы. Когда, нагулявшись, мы сели в беседке, она завела совсем другой разговор. – Мне страшно за эту страну. Елизавета Петровна уже немолода и часто болеет. Мой ребёнок ещё не родился, и ежели что случится, то на престол взойдёт мой муженёк. И знаешь, что будет? – я отрицательно покачал головой. – Он сделает из России вторую Пруссию и втянет её в войны и смуты. Он заменит вековые традиции этой страны немецкими, а из душевного русского народа сделает солдат. У этого человека совсем нет ума. А его странные пристрастия ко всему военному меня просто шокируют. Даже в интимной жизни он ничего не может, если я не надену на себя немецкий мундир. Один раз он дал мне в руки мушкет и приказал нести караул в спальне. Мне так и хотелось пальнуть из этого мушкета в его глупую голову! А эти его нововведения? Он несколько месяцев лично рисовал эскизы нового военного обмундирования для солдат. И угадай, какую форму он копировал при этом? Правильно, прусскую. А его попойки и развлечения с дружками? Эта вечно пьяная братия просто неубиваема! Я уверена, что его Гришка Бессонов даже из ада вернётся, как ни в чём не бывало. Я внезапно вспомнил, что так и не покормил Гришку утром. Принеся в комнату завтрак, я застал его спящим и, не став будить, ушёл. К себе я вернулся только поздним вечером. Фикхен не отпускала меня до самого обеда, а потом отправила по своим нуждам в ближайший городок, откуда я вернулся только к ужину. Я не ожидал увидеть Гришку, и был уверен, что он, освободившись от пут, уйдёт. Но ошибся. Гришка всё так же лежал на кровати с поднятыми вверх руками, привязанными к спинке кровати. Я присел на краешек и поднёс к его рту куриную ножку, запечённую с чесноком. – Я не голоден, – покачал головой Гришка, отворачиваясь от угощения. – Послушай меня, ёжик… – начал он, и моё сердце забилось от волнения. – В моей жизни всяко бывало. И грустное, и весёлое. Было много женщин, но любви не случилось ни разу. Ты лучшее, что было со мной, и я готов расцеловать того жеребца, что свёл нас вместе. Не знаю, что с нами будет завтра и не хочу знать! Ты привязал меня к себе верёвками намного более прочными, чем эти. Я прошу об одном: не отпускай меня! Не ослабляй путы! С последними словами его рука вынырнула из верёвочного узла и мягко погладила меня по щеке. В глазах Гришки плескалось столько нежности и любви, что они волной обрушились на меня, и я захлебнулся в их тёплых водах. Яркая луна выплыла из белых облаков на темнеющий небосвод. Звёзды яркими каменьями украсили тёмное небо. В открытое окно тёплым вздохом влетел летний ветерок, охлаждая наши разгорячённые страстью тела. В эту ночь мы впервые любили друг друга «с пристрастием», и я всё ещё чувствовал внутри себя его горячий член. – Не больно? – Гришка с улыбкой погладил меня по голому заду. Я поднялся с кровати и, подойдя к столу, взял с него клочок бумаги и уголёк. «Терпеть можно», – написал я на нём и передал Гришке. – Постой! – Гришка подскочил с кровати. – Так мы можем с тобой говорить! «Да, только никому ни слова!» – написал я снова. – Это будет только наш язык, – кивнул он. – И знаешь, что странно? – он с улыбкой посмотрел на меня. – Когда читаю написанное тобой, мне кажется, что я слышу твой голос. Ну-ка… напиши ещё чего! «Дурнина ты! – старательно вывел я и засмеялся. – И какой у меня голос, по-твоему?» – Такой писклявый и немного гнусавый, как у попа во время службы, – Гришка засмеялся, схватил меня за руку, повалил на кровать и, подмяв под себя, крепко поцеловал.