Последний танец

Меня разбудила череда грозовых раскатов грома и завывание ветра в трубах. Неохотно выбравшись из-под одеяла, я подошёл к окну, распахнул занавески и вдохнул чистый прохладный воздух. Прямо над лесом ярко сверкнула молния, и от грозного рокота грома у меня заложило уши. Ветер тонкими пальцами пробежал по моему телу, и через минуту с неба хлынула стена воды. Я стоял у окна и наслаждался грозой. Природа в точности передавала то, что творилось в моей душе. Там яркими вспышками горела страсть, сердце билось раскатистыми ударами грома, и безумным потоком разливалась любовь. Замёрзнув и вдоволь насладившись стихией, я повернулся к кровати, но не увидел там Гришку. Вместо него на подушке лежала записка. «Я решил показаться цесаревичу. Буду ждать тебя, как стемнеет, у пруда на нашем месте. Твой Г.Б.» Я не расстроился и не обиделся на Гришку. Ему и правда пора было вернуться обратно, к своей жизни. Я больше не боялся, что он будет беспробудно пьянствовать. Его душа успокоилась, и причины заливать её вином не было. Гроза ушла далеко за лес, и сквозь низкие тучи на землю пролились яркие солнечные лучи. И тут я понял, что проспал до самого обеда. Быстро одевшись, я побежал на кухню, предчувствуя нагоняй за свое отсутствие. – О! Явился, герой-любовник! – встретила меня с улыбкой тётка Наталья. – Судя по довольной физиономии, ты не просто так проспал до обеда. Сядь-ка, поешь, – я замычал, что мне срочно надо к Фикхен, которая явно меня уже искала. – Да не беспокойся ты так, – засмеялась тётка Наталья. – Я утром ей через горничную передала, что ты давеча молока напился, которое тухлым оказалось, и всю ночь с животом промаялся, – я облегчённо вздохнул и, плюхнувшись на лавку, болезненно поморщился. – А это расплата за минуты блаженства, – покачала головой повариха, ставя передо мной миску с ухой, ломоть свежего хлеба и тарелку с картошкой и грибами. Фикхен я нашёл в беседке. Она сидела в плетёном кресле и ела спелые груши, вытирая уголки рта расшитым платочком. – Мой дорогой! – цесаревна распростёрла объятия и улыбнулась. – Ты уже здоров? Я так переживала. Хотела послать лекаря, но Наталья сказала, что уже дала тебе снадобье и уложила спать. Я ещё раз мысленно поблагодарил добрейшую повариху и принялся слушать Фикхен, которая делилась впечатлениями о новой прочитанной на днях книге. Потом она начала плакаться, что устала носить ребёнка и стала уродиной. – Да! Совсем забыла! – вдруг всплеснула она руками. – Гришка Бессонов нашёлся. Сказал, что после того, как пошёл за закуской, ничего не помнит. Пришёл в себя в покоях одной из моих придворных дам. Отдать ему должное, как настоящий кавалер, имени дамы он не открыл. Сказал только, что девица оказалась очень горячей, и что он двое суток не вылезал из её постели, – в этот момент я совсем некстати вспомнил, что происходило вчера ночью в моей комнате и мои щёки вспыхнули огнём. – Милый… – испугалась Фикхен и провела рукой по моему лбу, – да ты весь горишь! Иди-ка лучше к себе и отдохни. И, прошу тебя, не ешь и не пей больше ничего без разрешения нашей поварихи. Но к себе в комнату я не пошёл. Решив немного прогуляться, я свернул на двор и пошёл к дому Максимки и Лизоньки. Я давно собирался наведаться к ним, чтобы уточнить дату крестин, а уж потом пойти к отцу Владимиру и исполнить все требования, предшествующие обряду. Чем ближе я подходил к дому, тем отчётливей слышался задорный смех из его окна. Я застал друзей в главной комнате. Лизонька полулежала в кресле-качалке и кормила грудью сына. Максимка сидел за столом и, поедая ранний ужин, громко и заливисто смеялся в ответ на рассказ жены. Я никогда ещё не видел Максимку и Лизоньку такими счастливыми. Лизонька поправилась, и на её щёчках горел здоровый румянец. А глядя на друга, я с изумлением подметил, каким взглядом он смотрит на жену. В нём была любовь и нежность. – Ёжка! – Максимка поднялся со скамьи и, вытерев руку об рубаху, протянул её мне. – Присаживайся, друг! Отужинай с нами. Стешка! – крикнул он в дверь. – Принеси ещё один прибор. У нас гости. Пока расторопная служанка выставляла на стол чистую посуду и закуски, я с удовольствием наблюдал за друзьями. – А мы тут детство вспоминаем, – улыбнулась мне Лизонька, передавая спящее дитя в руки свекрови. – Припомнили, как Максим Иванович мне куколку сделать обещал, – я кивнул, что хорошо помню этот разговор. – Так ведь сделал! – засмеялся Максимка. – Живую куколку. Отужинав, Максимка отправил жену отдыхать, а мы, усевшись на лавке, начали обсуждать предстоящие крестины. – Это очень важный шаг, Ёжка, – серьёзно заявил мне друг. – Мы, считай, доверяем тебе своё дитё. Ежели с нами что случится, то вся ответственность за него ляжет на тебя. Крестины назначены через две недели. Тебе до этого нужно с неделю пост блюсти, потом исповедаться и причаститься. У отца Владимира подробней узнай, чаво да как делать. Ты должон быть чист перед Господом нашим, аки младенец. Так что изволь не грешить. В тот момент я не задумался над его словами. Исподтишка поглядывая на темнеющее небо, я ждал часа, когда снова окажусь в объятиях своего Фаэтона. Молодая служанка вошла в комнату и зажгла свечи. Я заторопился, распрощался с хозяином, вышел на улицу и быстро зашагал к противоположному берегу пруда, оглядываясь и озираясь по сторонам, будто вор. Гришка ждал меня, бросая в воду камушки. В нескольких метрах от него горел небольшой костерок, а рядом на траве стояла бутылка вина и лёгкая закуска. – Чой-то ты долго, – недовольно насупился Бессонов. – Али кого другого нашёл, краше меня? Я засмеялся и, скинув с себя одежду, кинулся в тёплую манящую гладь пруда. – Ах, вот ты как! – шутливо возмутился Гришка и, раздевшись, нырнул вслед за мной. Наплескавшись в тёплой после дождя воде и разогрев свою страсть жаркими поцелуями, мы выбрались на берег и упали на мягкую траву. Я, не стесняясь своих чувств, с криками предавался любви. – Да тише ты, оглашенный, – шептал на ухо Гришка, пытаясь прикрыть мне рот рукой. – Не ровён час, кто услышит… Но мне было всё равно. Я наслаждался странными и яркими ощущениями, которые дарило мне крепкое тело любовника, и продолжал выдыхать громкие стоны. Смыв результаты наших стараний в пруду, мы оделись и с аппетитом принялись за еду, запивая её ароматным вином. – Я завтра уезжаю в Петербург, вместе с большим двором, – сказал Гришка. Его слова словно острый нож вонзились в моё сердце, и я напрягся всем телом. Почувствовав это, он обнял меня за плечи и прижал к себе. – Потерпи, родной, – прошептал он мне на ухо, – мы скоро увидимся. Я при первой же возможности вернусь к тебе, потому как не представляю теперь своей жизни без колючего ежа.