Последний танец

После испепеляющей жары наступила долгожданная прохлада. Небо затянули низкие тучи и зарядил мелкий дождь. Я уже битый час валялся в кровати, не в силах подняться. В моей душе тоже шёл дождь. Холодный и мутный, как запотевшее окно. Ничего не радовало и хотелось целыми днями лежать, с головой завернувшись в одеяло. Я повернулся на живот и уткнулся лицом в подушку. Она всё ещё хранила запах Гришкиных волос, но он становился всё тоньше и незаметнее. С отъездом Бессонова я словно уснул. Всё вокруг казалось мне эфемерным и ненастоящим. Происходили какие-то события, люди жили своей жизнью, а мне всё виделось как будто через тонкое, но очень прочное стекло. Вставать всё же пришлось. На кухне ждала тётка Наталья, которая, как всегда, старалась меня утешить. Она налила чашку свежего чая и, густо намазав хлеб сметаной, положила его передо мной на тарелку. – Ты совсем расклеился, Никитка, – покачала она головой, – так нельзя. Я знаю, что ты скучаешь по нему, но лучше жить воспоминаниями и ждать новой встречи, чем хоронить себя в тоске. Она была права, я жил лишь воспоминаниями. Вечерами я открывал свою тетрадь и брал в руки заточенный уголёк. Белые листы покрывались тонкими линиями, и на каждом рисунке был Гришка. То его лицо, озарённое солнечной улыбкой, то крепкое тело в наброшенной на плечи рубахе, то рука с длинными пальцами, сжимающая в порыве страсти клочок мягкой травы. В минуты, когда меня охватывала страсть, казалось, что рисунки обретают цвет и запах. Широкая грудь в капельках влаги с высоко поднятыми руками пахла крепким потом, а налитый страстью член прятал свою головку в ярко-рыжих завитках волос на лобке. Я отбрасывал тетрадь, падал ничком на кровать и, уткнувшись в подушку, пытался надышаться запахом Гришкиных волос. Кроме непроходящей тоски, меня угнетали мысли о предстоящих крестинах. В голове созрела мысль, что я не могу стать крёстным для сына Максимки и Лизоньки. Я знал, что моя страсть была большим грехом, но у меня не возникало желания избавиться от неё. Напротив, я хотел, чтобы она длилась вечно. За несколько дней до крестин я пришёл в дом Максимки с твёрдым намерением отказаться от порученной мне роли. Хозяина дома не оказалось. В дверях меня встретила Лизонька и, проводив в главную комнату, усадила за стол. Служанка поставила на него самовар с «шапочкой» заварного чайника на «голове». Лизонька принесла на подносе вишнёвое варенье в вазочке, пару чашек и плетёную корзинку с сушками. – Ёжка, ты чего удумал? – спросила она, пристально посмотрев в мои глаза. – С чего вдруг засумлевался? Я так тебе скажу: в моей жизни есть только три человека, которым я могу доверить жизнь моего ребёнка. Это мой муж, Сашка и ты. Максим Иванович, понятно, его отец. Сашка человек, который помог народиться ему на свет, а ты… Ты единственный, кто может стать его крёстным отцом. Ты самый добрый и самый чистый из всех нас. И не спорь! – она предостерегающе взмахнула рукой. – Ты мой преданный и верный друг, и кто, как не ты, сможет позаботиться о Санюшке, если с нами что случится? Я вижу, что изнутри тебя гнетут сомнения. Пойди к отцу Владимиру и покайся. Он отпустит твой грех. На исповедь я шёл, словно на казнь. Сердце бешено колотилось в груди, а коленки тряслись от страха. Но увидев знакомое лицо отца Владимира и его доброжелательную улыбку, мне стало немного легче. Он пригласил меня в исповедальню и, присев напротив, сказал: – Грешен ли ты, сын божий Никита? – я коротко кивнул. – Не желал ли ты зла кому? Болезни или смерти? – я покачал головой. – Не позавидовал ли чьему счастью? – я снова покачал головой. – Не предавался ли ты чревоугодию? – я в ответ только мотнул головой. – Не возжелал ли ты жены ближнего своего? – я отрицательно мыкнул. – Не крал и не убивал? – спросил отец Владимир с улыбкой. Я отрицательно покачал головой. – Не предавался ли ты порочной страсти? – услышав этот вопрос, я испуганно заморгал и покраснел, как рак. – Так вот какой грех ты в душе носишь… – задумчиво сказал отец Владимир. Я замер, ожидая от него порицания, но священник не стал меня бранить. – Покайся, сын мой, и наш отец небесный снимет с тебя сей грех и будешь ты чист перед ним и людьми! Я долго слушал мудрые слова отца Владимира о Боге и его доброте. О том, что всем грешникам, раскаявшимся в своём грехе, уготовано искупление. Но… покаяния я не испытывал. Мне было больно и обидно за то, что добрый и любящий создатель не может принять мои чувства к Гришке. После причастия и добрых напутственных слов отца Владимира я вышел из церкви под проливной дождь, расстроенный и подавленный. Я так и не смог покаяться и это тяжким грузом лежало у меня на сердце. Выйдя за ограду и преодолев половину пути до усадьбы, я остановился в чистом поле и, подняв глаза в затянутое серыми тучами небо, впервые заговорил с Богом. «Я знаю, что ты гневаешься на меня и моя душа для тебя черна, как смоль. Ежели ты не можешь принять меня таким, так убей! Пусти в меня свою молнию ярости! Разнеси голову громовым раскатом!» Я раскрыл в стороны руки и, подставив лицо холодным каплям дождя, стал ждать кары небесной. Простояв так несколько минут, я вдруг почувствовал какие-то изменения вокруг себя. Дождь перестал холодить лицо, а ветер – рвать мокрую рубаху. Я открыл глаза и увидел, как над горизонтом открылся край голубого неба, пропуская на землю тёплые солнечные лучи, а над землёй раскинулась яркая радуга. Для меня это было знаком. Бог и правда был мудр и добр. Он принял меня и облегчил исстрадавшуюся душу. Я чувствовал себя чистым и лёгким, как пёрышко. Казалось, что если я разбегусь, то смогу взлететь ввысь, где в тонкой полосе чистого неба сиял разноцветный мостик радуги. На крестины сына Максимки и Лизоньки собралось много народа. Маленького Сашу в церковь внесла мать Максимки, и из её рук малыша принял отец Владимир. Когда же очередь держать мальчика дошла до меня, я напрягся и замер. Из мягких пелёнок на меня смотрели чистые голубые глаза. Маленький носик, в точности такой же, как когда-то был у Лизоньки, сморщился, и малыш сладко зевнул, показав мне розовый язычок и беззубые дёсны. Всё то время, пока Санюшка был на моих руках, он спал, тихо посапывая, а я не мог наглядеться на это чудо, зовущееся дитём человеческим. После праздничного застолья меня ждало ещё одно приятное известие. Я зашёл справиться у Фикхен о её здоровье, а заодно рассказать о крестинах, в которых только что участвовал. Она весело смеялась, глядя на меня, пока я изображал то отца Владимира, читающего молитву, то служек, поющих на клиросе, то спящего младенца на своих руках. Наконец, вдоволь навеселившись, она поздравила меня со статусом крёстного и, усадив к себе на кровать, сказала: – Пришла депеша от Елизаветы Петровны. Она приказывает мне явиться в Петербург. Хочет, чтобы я рожала непременно там. Я знаю, как ты не любишь бывать при большом дворе и пойму, если ты откажешься ехать со мной. Но… ты мне нужен, Ёшик! С тобою мне спокойней. Услышав о поездке в Петербург, я подскочил от восторга и расцеловал её в обе щеки от счастья, чем даже немного напугал. – Да что с тобой такое? – смеялась она, отбиваясь от меня руками. – Я поняла, что ты согласен сопровождать меня в Петербург? – я так рьяно закивал головой, что даже ударился затылком о стойку кровати. – Вот сумасшедший! – хохотала цесаревна. – Тебя не поймёшь. Настроение меняется, как погода весной, – она хитро сощурила глаза и добавила: – Уж не любовный ли интерес тому виной?