Последний танец

От вновь зарядивших дождей дорогу размыло, и нашу карету мотало из стороны в сторону, словно корабль во время шторма, и это доставляло цесаревне большие неудобства. Поэтому всю дорогу до Петербурга я слушал стенания Фикхен. – Господи! – причитала она. – И надо же было Елизавете Петровне меня в Петербург вызывать! Сейчас меня растрясёт, и я разрожусь прямо в дороге. Ты сможешь принять у меня ребёночка, Ёшик? – повернулась она ко мне. Я испуганно затряс головой, и цесаревна слабо улыбнулась. – А что так? Ты же мой самый близкий поверенный. Значит, и роды сможешь принять. Но мне впервые в жизни было не до Фикхен и её проблем. Я ждал встречи вовсе не с её ребёнком, а со своим любимым Фаэтоном. Глядя на унылый пейзаж за окном, я представлял, как кинусь к нему в объятья и зацелую так, что он изольётся и будет корить меня за то, что снова запачкал себе штаны. Ближе к вечеру наша карета остановилась возле уже знакомых мне ворот Зимнего дворца. На дороге, ведущей к нему, нас встречала целая делегация петербургской знати во главе с Елизаветой Петровной. Выйдя первым из кареты, я, как и положено пажу, подал руку Фикхен. Она спустилась вниз и вразвалочку пошла к царице, не отпуская моей руки. – Как доехала, Катенька? – улыбнулась ей Елизавета Петровна, шагнув навстречу, и поцеловала Фикхен в щёчку. – Ох, ужасно! – вздохнула цесаревна, отпуская меня и беря под руку Елизавету. – Думала, рожу в дороге. Это – главная российская беда! – Так откуда дорогам-то хорошим быть, коли их дураки строят, – улыбнулась императрица. – Ничего, милая. Сейчас ты отдохнёшь, а завтра мы устроим праздник в твою честь. Будет всё, как ты любишь: танцы, фейерверки и вкусная еда. – Да не до танцев мне, – поморщилась Фикхен. – Я лучше бы с Ёшиком своим по парку погуляла, да книгу почитала. – Ёшик, это тот милый вьюноша, что тебя сопровождает? – кивнула в мою сторону Елизавета. – Он самый, – улыбнулась мне Фикхен. – Хоть он и немой с детства, но лучшего собеседника я не встречала. – А он смелый да смекалистый? – задала вопрос царица и вопросительно посмотрела на меня. Я уверенно кивнул ей, не дожидаясь ответа Фикхен. – Ну, тогда будет для него задание одно. Справится, титул подарю. Невысокий, но достойный. Негоже пажу цесаревны в дворовых ходить. Я был несколько озадачен предложением Елизаветы Петровны. Смекалистым меня назвать было сложно, да и в силу своей природы я побаивался чужих людей, так что смелостью тоже не отличался. От раздумий меня отвлёк дальнейший разговор женщин. – А где мой муж? – спросила Фикхен, осматривая толпу встречающих. – Он с самого утра в гарнизон на военный парад уехал, – поморщилась Елизавета Петровна. – Обещался к твоему приезду вернуться, но что-то задержался. – Ну, если с ним Бессонов с компанией, то они сейчас в ближайшем кабаке маршируют, – хмыкнула Фикхен. – Ой, и не говори… – вздохнула Елизавета Петровна. – Вечные пьянки и муштра. Он Бессонова с собой таскает, а тот и рад ему угождать. Цесаревич выпить не дурак, и Гришка этим пользуется. Я был расстроен. Моя надежда увидеть сегодня Фаэтона рухнула, как карточный домик. Но я взял себя в руки и последовал вслед за Фикхен в её покои, чтобы помочь переодеться и разобрать багаж. За эти полгода, пока меня не было во дворце, ничего не изменилось. Мне выделили всё ту же комнату, рядом с покоями цесаревны, и услужливый лакей принёс туда сундуки и баулы с моими вещами. А вот отношение ко мне со стороны слуг поменялось в лучшую сторону. Лакеи кланялись, завидев меня в коридорах, а девицы скромно склоняли головы и делали лёгкий книксен. В гардеробной служанки внимательно слушали моё мычание и старались угодить, развешивая вещи цесаревны туда, куда я им указывал. Одна из девиц уронила платье и испуганно присела, когда я сердито мыкнул на неё, сдвинув брови. – Не гневайтесь, господин, – сказала она, кланяясь, – я всё поправлю. Я удивлялся этим переменам и решил, что всему виной наш недавний разговор с царицей, который слышали слуги. Увы, но на следующий день Гришка тоже не появился. Я принёс завтрак в комнату Фикхен и она, усадив меня рядом с собой, вздохнула: – Пётр Фёдорович меня избегает. Утром забежал, облобызал ручку и поставил в известность, что едет за город испытывать новые арбалеты, собранные по чертежам какого-то немецкого оружейника. Взял с собой Бессонова и ускакал. На бал в честь приезда Фикхен цесаревич так и не явился, а на следующий день увёз Гришку в Гатчину на очередной военный смотр, где солдаты должны были примерить форму, сшитую по эскизам цесаревича. Всё это время я терпеливо ждал встречи с ним, гуляя с Фикхен по берегу Мойки и наслаждаясь последними солнечными деньками бабьего лета. Прошла целая неделя, и я уже начал терять терпение. Меня злило Гришкино бездействие, я начал думать, что это не цесаревич избегает Фикхен, а он меня. Съездив в город по делам цесаревны, я вышел из кареты, отпустил кучера и пошёл к крыльцу по тенистым аллеям, усаженным деревьями и замысловато обрезанными кустами. Одни из них были похожи на корабли, другие – на диковинных животных. Я любовался работой местных садовников и вдыхал пряные осенние запахи. Когда я проходил мимо пихтового слона, ко мне подбежал дворовый мальчишка и, быстро сунув мне в руку клочок бумаги, скрылся в кустах. Я продолжил идти по дорожке, сжимая в кулаке записку, и с трудом сдерживался, чтобы не понестись стрелой в свою комнату. Закрыв дверь на засов, я уселся напротив окна и, наконец, развернул полученное послание. «После двенадцати буду ждать в беседке с северной стороны парка. Твой Г.Б.», – было написано в ней. Я едва дождался назначенного времени. Убедившись, что Фикхен спит, я быстро переоделся и побежал в темноту парка, на встречу со своим Фаэтоном. Я хорошо знал все дорожки, поэтому без труда нашёл нужную мне беседку. Подбежав ближе, я разглядел в свете луны знакомый силуэт и кинулся к нему, спотыкаясь о каменный порожек. – Да тише ты, оглашенный! – шептал Гришка, ловя губами мои поцелуи. – Задушишь! Но я не слушал его. Обхватив руками крепкую шею, я целовал любимые губы, рвал руками непослушные застёжки на его рубахе и гладил горячую грудь. Одурев от ласк, Гришка резко развернул меня спиной, кинул грудью на перила беседки и, стянув штаны с обоих, нетерпеливо вошёл в меня. – Тише… – горячо шептал Гришка, прикусывая мочку моего уха. – Услышит кто. Ты вроде немой, а кричишь, словно говорящий. В самый пик нашей любви, предчувствуя финал, Гришка прикрыл мне рот рукой, и я спустил семя прямо на пол беседки, кусая от страсти его пальцы.