Последний танец

Мы просидели в беседке до самого утра. Гришка, распахнув камзол, кутал меня в него, крепко прижимая к своей груди. Я нежился в тепле его тела и слушал неторопливый монолог: – Как узнал, что Катерина Ляксевна к нам собирается, сразу загадал, что ежели с ней приедешь, значит, у тебя есть чувства ко мне. Я целых два дня мучился. Всё думал – а вдруг нет? Ты ж как огня боишься всей этой дворцовой суеты. Я помню, как ты в Царском прятался, когда туда все съезжались. Ложился я спать, а уснуть не мог. Всё думы думал. И всё про тебя, – я легонько толкнул его в бок и тихо засмеялся. – Смеётся он, – улыбнулся Гришка и крепче прижал меня к себе. – А ты думаешь, легко мне было думать о тебе и не желать твоего тела? Конечно, всё это время страдал рукоблудием. Можно подумать, ты не грешил. Да не в этом дело-то, дурында, – он легонько шлёпнул меня по колену. – Я, как загадал, сразу сомнения меня одолели. Вдруг ты меня не любишь? А в тот день, что вы приехали, цесаревичу приспичило гарнизоны инспектировать. Я надеялся, что он насмотрится парадов и во дворец вернётся, а Пётр Фёдорович решил поужинать, и до самой ночи в кабаке просидел. Всё жалился, как ему жена обрыдла, а я всё думал: приехал ты аль нет. Только утром от лакея узнал, что цесаревна приехала с немым юнцом. Я слушал Гришкин рассказ и смотрел на его красивое лицо, освещённое ярким сиянием луны. Наши сердца бились в такт, и мне было чудо как хорошо от этого. Переполненный нежностью, я чуть потянулся вверх и тронул губами губы Гришки. Он оборвал свою речь на полуслове и ответил мне на ласку долгим и неторопливым поцелуем. Мы нежились в нём, словно в тёплых водах пруда. Это было не преддверие страсти, а тихое и нежное признание в своих чувствах. «Целуй меня! Целуй! – билось в моей голове. – Пока бродяга-рассвет не разлучил нас. Пока яркие лучи солнца не осветили нашу любовь и не спугнули её. Целуй меня, как в последний раз. Целуй, пока мы ещё дышим и чувствуем друг друга. Целуй меня… Целуй!» Мы расстались с первыми рассветными лучами, счастливые и залюбленные. Бесшумно пробравшись по коридору до своей комнаты, я юркнул в дверь и, прикрыв её, рухнул навзничь на кровать. Если бы сейчас меня увидел кто-то со стороны, то скорее всего подумал, что я сошёл с ума. Моё лицо просто разрывала блаженная улыбка. От нахлынувшего счастья спёрло дыхание, и я глубоко вздохнул, шумно выдохнув воздух. В то утро я так и уснул: одетым и с идиотской улыбкой на лице. А через несколько часов меня уже будили трели колокольчика над головой. – Ты чего такой помятый? – спросила Фикхен, протягивая ко мне ручки. – Словно тебя всю ночь петухи в курятнике топтали. Я рассмеялся от её сравнения и мысленно ответил ей, что петух был один. К счастью, Фикхен не умела читать мысли, но мой смех приняла за хорошее настроение. – Сегодня ты сопровождаешь меня на приём, – сообщила она. – Мой муженёк соизволил принять приглашение Елизаветы Петровны и поужинать в нашей компании. Не хочу быть на этом мероприятии одна. Мне нужен близкий человек рядом. Я согласился, хотя и не любил такого рода собрания. Меня пугало присутствие императрицы, но ещё больше я боялся цесаревича. Он виделся мне соперником, к тому же очень серьёзным. Я хорошо помнил нашу с ним встречу на охоте, и мне не нравились его грубость и дурные манеры. День прошёл в заботах о Фикхен, которая не отпускала меня ни на минуту. К счастью, мне удалось немного поспать после обеда, пока цесаревна отдыхала, поэтому к ужину я явился бодрым и свежим. – Приведёшь меня в зал под руку, отодвинешь стул и поможешь мне сесть, – инструктировала меня Фикхен. – Потом встанешь за спиной и будешь следить, чтобы у меня всегда была чистая салфетка и приборы. Как только будет смена блюд, подзовёшь лакея, чтобы он сменил тарелку. Ещё следи, чтобы лакей не забывал подливать воды в бокал. Я уже бывал на обедах и ужинах в Царском и знал весь этот политес, но слушал цесаревну внимательно. Мне совсем не хотелось опростоволоситься при великом князе и императрице. В хрустальных люстрах главной столовой ярко горели свечи. На столах, застланных белоснежными скатертями, сияли резными боками фужеры. На изящно вышитых салфетках сверкали затейливыми золотыми узорами фарфоровые тарелки, а рядом с ними поблёскивали серебряные приборы. В центре стола стояло блюдо с молочным поросёнком, украшенным яблоками и зеленью. Рядом с ним на широком подносе лежал хлеб, а вокруг главного блюда разместились тарелки с разной снедью: жареными куропатками, печёной картошкой, фаршированной рыбой и различными соленьями. Первой подняла бокал Елизавета Петровна и предложила выпить за здоровье будущей матери. Пётр Фёдорович бурно поддержал её, плеснув себе в бокал водки из графина, чем вызвал бурю негодования в глазах Фикхен. Как и было положено, весь ужин я следил за удобством цесаревны. Ближе к концу застолья, когда между царствующими особами завязался спокойный и семейный разговор о приближающихся родах, дверь широко распахнулась, и в помещение, чеканя шаг, вошёл Гришка. – Бессонов! Сукин ты сын! – радостно воскликнул цесаревич. – Где тебя черти носили? Ты должен был мне за столом прислуживать! – Проспал, Пётр Фёдорович, – отчитался ему Гришка и галантно поклонился дамам. – Хорош же у тебя адъютант, Петенька, – усмехнулась императрица, – он так и войну проспит. – Не сердись, Елизавета Петровна! – улыбнулся цесаревич. – Гришка всю ночь животом маялся, только под утро уснул. Я ему разрешил весь день не вставать. Гришка быстро прошёл мимо меня и встал за спиной у Петра Фёдоровича. Тема разговора перешла в другое русло, и все начали обсуждать новые веяния в медицине, которые пришли на смену кровопусканию и пиявкам. – Совсем забыла! – внезапно воскликнула Елизавета Петровна. – У меня же есть важное поручение твоему помощнику, Катенька. Ты сможешь мне его одолжить на некоторое время? – Надеюсь, это не опасно для Ёшика? – заволновалась Фикхен. – Конечно, нет, – хитро улыбнулась Елизавета. – А ежели он справится с моим заданием, то получит звание камер-юнкера и лично от меня поцелуй. Ну, как? Ты готов послужить мне верой и правдой? – спросила императрица. Я кивнул, стараясь скрыть своё волнение. – Тогда собирайся в дорогу. Тебе нужно будет немедля отбыть в Курляднию. В Митаве есть один ювелир. Я ему заказала подарочек для Екатерины Алексеевны, да забрать не успела. Старик непрост, заломил мне цену несусветную. Вот тебе с ним и нужно сторговаться. Ежели сможешь уговорить этого старого еврея снизить цену хотя бы на сотню, то звание твоё. – Погоди, – остановил её Пётр Фёдорович, – а не Исаак ли это Хофман? – Он самый, – улыбнулась императрица. – Он ещё с моим батюшкой дела имел. – Тю-у-у… – присвистнул цесаревич и повернулся ко мне, – тогда дело швах. Этот старый жид никогда и никому цену не снижал. Но мастер он отменный, чего говорить. – Так что? Готов? – ещё раз спросила меня Елизавета. Моё сердце рухнуло в тёмную бездну. Отъезд значил только одно: я не смогу видеться с Гришкой. То, что придётся договариваться со старым евреем-ювелиром, в тот момент меня не испугало. Конечно, отказаться от поручения самой Елизаветы Петровны я не мог, поэтому кивнул ей и бросил взгляд на Гришку. На удивление, он был спокоен и, как мне показалось, даже весел. – Елизавета Петровна, может, я тоже смогу сгодиться? – спросил Гришка у императрицы. – Какая наглость… – прошептала Фикхен, гневно глядя на Бессонова. – Ничего, Катенька, – улыбнулась Елизавета и кивнула Гришке. – И чем ты можешь помочь, Григорий Василич? – Могу сопровождать вашего гонца, – уверенно сказал тот. – Я Курляндию как свои пять пальцев знаю, да и охрана ему не помешает. Чай, не три копейки ваш подарок стоит. – Что ж… – Елизавета глянула на Гришку, потом на меня и кивнула, – так тому и быть. Езжайте оба!