Последний танец

Утром нас разбудил настойчивый стук в дверь. Я быстро перепрыгнул на соседнюю кровать и укрылся одеялом. – Войдите, – хрипло крикнул Гришка, привставая на локтях и сонно хлопая глазами. Дверь открылась, и на пороге появилась грузная фигура Анхен. Женщина вошла в комнату, легко поклонилась нам и, окинув глазами комнату, сказала: – Я зашла спросить господ, будут ли они завтракать? – Будем, – кивнул ей Гришка, зевая и потягиваясь, – омлет и горячий шоколад вполне подойдёт. – Как прикажете, – улыбнулась Анхен, глядя на пол. – Ради дорогих гостей я лично приготовлю завтрак, – и, направляясь к двери, добавила, – номер я тоже сама приберу. Зачем слугам видеть то, что должно быть скрыто. И только тут я понял, что же она так пристально разглядывала. На полу остались следы нашей вчерашней романтической ночи: огарки свечей, высохшие лепестки роз возле кровати, пустая бутылка из-под вина, тарелка с огрызками от груш и сливовыми косточками. И самое страшное – в углу комнаты валялись скомканные простыни, перепачканные следами нашей любви. «Что теперь будет? – написал я на доске, – Она всё поняла!» – Погоди паниковать, – нахмурил брови Гришка, – я попробую с ней договориться. Ещё никто не смог устоять перед моим обаянием и несколькими золотыми монетами. Через полчаса мы спустились на первый этаж, где находилась столовая. Анхен стояла возле плиты и варила шоколад. Тарелки с омлетом, колбасками и горячими булками уже ждали нас на столе. – М-м-м… – простонал Гришка, втягивая носом аромат шоколада, – как вкусно пахнет! – он подошёл ближе к женщине и с улыбкой добавил: – Анхен! Вы не только хозяйка прекрасной гостиницы, но и замечательный кулинар! – Спасибо, – улыбнулась в ответ женщина, продолжая помешивать шоколад в кастрюльке. – Надеюсь, что вы, ко всем прочим достоинствам, ещё и умная женщина, – продолжил Гришка, обходя Анхен с другой стороны. – И не болтливая, – он сунул руку в карман штанов и громко звякнул монетами. Анхен сначала посмотрела на его руку, потом подняла глаза и строго взглянула на Гришку. – Я уже долго живу на этом свете и научилась разбираться в людях, – сказала она серьёзно. – Как только вы переступили порог моей гостиницы, я сразу всё про вас поняла. Ваши глаза вспыхивают и искрятся, как только вы пересекаетесь взглядами. Между вами не просто похоть или страсть. Вы поражены любовью. А я всегда была поклонницей этой «болезни». Так что не трудитесь доставать ваши монеты из кармана. Я и не собиралась никому говорить о том, что знаю. Поэтому и предложила самой убрать ваш номер. Гришка покраснел, как рак, и долго извинялся перед Анхен за свои действия и слова. – Надеюсь, что комплимент о моих кулинарных способностях не был простой лестью, – снова улыбнулась Анхен, и мы поняли, что она простила Гришку за его подозрения. За завтраком добрая хозяйка рассказала нам о ювелире, которого мы собирались посетить. По её словам, Исаак Хофман жил один в роскошном доме в центре города. Он не имел ни семьи, ни друзей в силу своего дурного нрава, а все деньги, которые зарабатывал, тратил на картины. – Ваш царь, Пётр Алексеевич, приметил молодого ювелира и заказал у него брошь для своей жены, Екатерины, – рассказывала Анхен. – Брошь была настолько чудесной, что, восхищённый работой юноши, Пётр пригласил его в Петербург, где Хофман стал его придворным ювелиром. Именно там молодой Исаак и познакомился с дочерью царя – Елизаветой Петровной. Он влюбился в девушку, но та отказала молодому еврею в ухаживаниях. Хофман был так огорчён, что упросил Петра отпустить его на родину, в Курляндию. Вот с тех самых пор он и стал затворником. Поговаривают, что у него в тайной комнате висит портрет Елизаветы Петровны в годы её юности, и он часто сидит там, любуясь им. История любви ювелира и цесаревны показалась мне грустной. Глядя в окно на серый и унылый осенний город, я думал про то, как страшно любить и не быть любимым. Этим я решил поделиться с Гришкой и, достав доску, черкнул на ней свои мысли. – Согласен, – кивнул Гришка, – быть нелюбимым страшно. Но ещё страшнее другое: когда любишь взаимно, но не можешь быть вместе. При неразделённой любви душа со временем замерзает и становится куском льда. А если любящих людей разделяют обстоятельства, душа сгорает. Лёд растопить можно, а вот головешку уже не оживить. Через полчаса мы подъехали к добротному трёхэтажному зданию. На первом этаже находился ювелирный салон. Судя по трубам вытяжки, второй этаж был мастерской, а третий – жилым помещением. Мы обошли дом с торца и оказались возле лестницы, ведущей на второй этаж. Дверь нам открыл мрачный слуга, одетый в чёрный сюртук. Он выслушал нас и ненадолго удалился в темноту коридора. – Хозяин ждёт вас в гостиной, – кивнул он нам, вернувшись, – это на третьем этаже. Позвольте вас проводить. После роскоши дворца и светлых комнат гостиницы, дом ювелира казался мрачным и убогим. Наш путь освещала единственная свеча, горевшая в незатейливом подсвечнике в руке у слуги. Стены коридора были оклеены дешёвой бумагой, окна занавешены плотными шторами из мешковины, а некрашеные доски пола и лестницы глухо скрипели под ногами. Если бы мы не знали, кто живёт в доме, то решили, что попали в похоронное бюро, причём не самое дорогое. Хофман встретил нас в большом зале. На нём был выцветший халат, надетый поверх старого костюма, а седую голову украшала феска. По бокам из-под неё свисали пегие накрученные пейсы, а на крючковатом носу ювелира красовалось пенсне на золотой цепочке. – Я ждал вас месяц назад, – сказал Хофман, вместо приветствия. – Елизавета Петровна как была смолоду дамой ветреной и забывчивой, так ей и осталась. – У Лизаветы Петровны много дел государственных, – попытался заступиться за свою императрицу Гришка, – поэтому она и запамятовала о том, что заказала подарок. – Знаю я про её государственные дела, – хмыкнул Хофман, усаживаясь в большое кресло перед камином, – пиры да гулянки. И не жаль ей на это деньги казенные тратить! Надеюсь, вознаграждение за мою работу она не запамятовала прислать? – Кстати о вознаграждении… – откашлялся в кулак Гришка. – Не могли бы вы хоть немного уменьшить сумму гонорара? – Торговаться? Со мной? – хрипло захохотал старый еврей. – Да вы в своём уме? Или Елизавета Петровна так потрепала государственную казну балами, что решила сэкономить на мне? – Нет, что вы… – улыбнулся Гришка, – наше государство процветает, и казна регулярно пополняется. Возможно, Лизавета Петровна усомнилась в ваших возможностях? Ведь вы уже не так молоды, и рука уже не та. Вот и попросила нас поторговаться. – Запомните, молодой человек! – ювелир возмущённо стукнул клюкой об пол. – Моя рука всё ещё сильна, а глаз меток. Так что я не промахнусь и попаду палкой по спине обидчика!