Последний танец

Дни перед отъездом мы проводили в праздной расслабленности, часами бродя по городу, обедая в маленьких ресторациях и прогуливаясь по аллеям парка. Погода радовала яркими солнечными днями и почти летним теплом. Я был счастлив и не замечал странных перепадов настроения Бессонова. Он то был возбуждённо весел и нёс всякую чушь, то вдруг замолкал, и в его глазах я замечал кристаллики грусти. Тёмными ночами я сидел на кровати и любовался своим прекрасным Фаэтоном. Взяв в руки тетрадь, с которой не расставался, я часами рисовал, забыв про сон и усталость. Как и наши отношения, мои рисунки изменились. На смену жарким сценам любви пришли тёплые картины повседневности. Я рисовал Бессонова то в расстёгнутой белой рубахе, сидящим в кресле и читающим утреннюю газету. То на бумаге появлялся его профиль с задумчивым взглядом вдаль. То на рисунке из-под одеяла выглядывала Гришкина нога с длинной тонкой ступнёй. В последнюю ночь перед отъездом нам обоим не спалось. После неторопливого и нежного соития я улёгся на Гришкино плечо и, втянув носом запах его тела, блаженно потянулся, закинув ногу ему на живот. – Ты чего не спишь? – спросил Гришка, потираясь щекой о мою макушку. Я постучал себе по лбу, показывая, что думаю. – Вот и я уснуть от дум не могу. Знаешь, я готов провести с тобой всю свою жизнь. И не токмо в комнатах дорогой гостиницы. Мне всё одно, где, только бы вместе. Хоть в деревенском доме с печью. Вот только… всё это пустое. Одни мечтания. Мне иной раз хочется сбежать. От всех. От цесаревича, от шумного и пёстрого двора с его интригами и сплетнями. От этих людей с их правилами и законами. Только во всём мире нет такого уголка, где бы мы могли быть вдвоём. Стало быть, нам придется как-то приспосабливаться, – я вздохнул и уткнулся в Гришкину подмышку, пахнущую потом. Я был согласен на всё, лишь бы иногда вот так, как сейчас, лежать с ним вместе и мечтать. А наутро мы уселись в карету со всем нашим багажом и первым делом отправились к Исааку Хофману. Старик долго считал монеты, пробуя каждую на зуб, потом сложил их обратно в мешочек и положил в сейф, поставив перед нами уже знакомую коробочку. – Нижайший поклон от меня Елизавете Петровне, – сказал на прощание ювелир. – Надеюсь, она не держит зла на старого еврея за его острый язык. Что прошло, то не вернуть. Что сказано, то не зачеркнуть. Пусть будет здорова и счастлива. И ещё… – Хофман поманил меня крючковатым пальцем и протянул небольшой чёрный футляр. – Это я сделал специально для вас. Только обещайте показать поделку Илье и сказать ему, что он, как всегда, не ошибся. Только в карете я открыл футляр и восторженно замер, разглядывая украшение. Это была брошь, и она была изготовлена по моему эскизу. В кольце из тонкой золотой косицы, на фоне нежно-голубой глазури неба и белых облаков, летела золотая колесница, запряжённая огненными рысаками. На ней, в ярком огненном свете гранёного камня мчался Фаэтон. Моему удивлению не было конца. Мастер настолько точно и тонко вылил в золоте все детали, что они казались живыми. Я не совсем понял, чем он нарисовал самого Фаэтона, и главное, какими тонкими должны быть кисти, так безукоризненно передавшие каждую складку туники и волоски на голове юноши. Но самым удивительным оказалось то, что Фаэтон Хофмана был точной копией Гришки. То ли старик случайно нарисовал мифический персонаж похожим на Бессонова, то ли он был не только великим ювелиром, но и неплохим знатоком человеческих душ. Об этом узнать я уже не мог. Я сложил подарок обратно в футляр и спрятал его у себя на груди. Чем ближе мы подъезжали к Петербургу, тем мрачнее становился Гришка. Я старался его развеселить, рисуя на доске забавные картинки и шаржи. Он улыбался, но его глаза оставались грустными. Петербург встретил нас мелким тоскливым дождём и туманом. У дворцовых ворот мы увидели Гришкиного друга, того самого усатого Гордея, который так неудачно пытался поиграть со мной в нашу прошлую встречу. На этот раз он вежливо кивнул в мою сторону и, улыбнувшись в пышные усы, извинился за неудачную шутку. – Ты уж прости меня, Никита, – сказал он, помогая нести багаж, – бес попутал. Да и, если честно, я не думал, что ты станешь правой рукой цесаревны, а не останешься простым дворовым мальчишкой. Сейчас положение Екатерины Алексеевны изменилось. Так что, быть тебе, Никитка, на коне! – А что изменилось? – поинтересовался Гришка, идущий за нами. – Ах, да! Вы ж не знаете ещё! – обернулся к нему Гордей. – Разродилась она на днях. Так что теперь Екатерина Алексеевна – мать наследника престола. Елизавета Петровна счастлива. Наняла кучу нянек, глаз с младенца не спускает. Отпраздновать рождение тоже не забыла. Такой бал закатила, что дворец три дня ходуном ходил. Эх, жаль, тебя, Гриш, там не было. Повеселился бы вместе с нами. – Успею ещё повеселиться, – мрачно ответил ему Гришка и замолчал, глядя в землю. Фикхен приняла меня сразу по приезде. Я застал её в постели, на мягких перинах, уставшую и поникшую. Я упал на колени перед её кроватью и припал к бледной и прохладной руке губами. – Спасибо, мой милый, – слабо улыбнулась она. – Я тоже рада, что всё наконец-то разрешилось. И видеть тебя очень рада. Вот только… Павлушу у меня забрали. Сразу после родов унесли в покои императрицы. А я проревела одна несколько часов. Ко мне даже мамку не пустили. Я была такой несчастной и одинокой! Мне так не хватало тебя, мой Ёшик! – я снова начал целовать руки Фикхен. Мне было так жаль её и так стыдно за то, что во время поездки ни разу не вспомнил про неё, утопая в собственном счастье. Я разобрал свои вещи, переоделся и немного перекусил. Через полчаса за мной пришёл лакей и сказал, что Елизавета Петровна желает из первых уст узнать, как исполнено её поручение. В знакомой уже мне столовой в кресле сидела Елизавета Петровна при полном параде. От количества украшений на её шее и руках у меня в глазах запрыгали искорки, и я даже зажмурился от их яркого света. По правую руку от неё сидел Пётр Фёдорович, в простом суконном мундире, но с аксельбантом. Фикхен на этом ужине не присутствовала, что меня крайне удивило. За спиной у цесаревича стоял Гришка и нервно кусал губы. Я поклонился высоким господам и, получив кивок от Елизаветы, шагнул ближе. – Что ж… – улыбнулась она, – как мне доложил Бессонов, вы прекрасно справились со своим заданием. Сказать честно, я удивлена, что Исаак снизил цену. А Григорий так и не поведал нам, как же удалось его переломить. Да бог с ним! Сказать честно, при любом исходе этой миссии титул камер-юнкера был бы вашим. Хотелось испытать вас, юноша, в деле и убедиться, что Катенька не просто так выбрала вас помощником. Титул вы получили за свою верность и преданность цесаревне. А вот мой поцелуй вы заслужили смекалкой и умом, – с этими словами она поманила меня ручкой к себе и, привстав, расцеловала в обе щеки. – Бумагу о назначении вас камер-юнкером вы можете получить в канцелярии. Она подписана мною неделю назад. – Да! – оживился цесаревич. – Григорий Васильевич, тебе ведь тоже награда полагается! Я своё слово сдержал, да и Елизавета Петровна мне подсобила. Так что готовься к свадьбе, Бессонов! Геннадий Алексеевич Суржиков отдает тебе свою дочку, Антонину Геннадьевну, в жёны. И приданого за ней немало. Огромный особняк, три деревни с крепостными да суконная мануфактура чего-то да стоят. Так что теперь ты не просто князь Григорий Васильевич Бессонов, адъютант великого князя, а состоятельнейший дворянин!