Последний танец

Я провалился в вязкое холодное болото. Мерзкая жижа залила уши, и я почти не слышал дальнейшего разговора. Через мутную пелену пробивался лишь блеск бриллиантов в диадеме императрицы да огонь свечей в люстрах. К моему счастью, Елизавета Петровна подала знак об окончании ужина, и я на ватных ногах вышел из зала. Очутившись в своей комнате, я подошёл к окну и несколько часов, не двигаясь, вглядывался в серое осеннее небо. В голове, так же, как и в душе, было пусто, словно кто-то высосал из неё саму жизнь. Очнулся я от странного дребезжащего звука. Им оказался звон колокольчика, а это значило, что меня хочет видеть Фикхен. Вот только я сейчас никого видеть не хотел. Шагнув в ярко освещённый коридор и простояв несколько минут у дверей в покои цесаревны, я, наконец, собрался с силами и шагнул в комнату. – Милый! Я так рада за тебя, – подбежала ко мне улыбающаяся Фикхен. – Теперь ты – камер-юнкер. И это заслуженная награда, – она поцеловала меня в щёку и, взяв за руки, подвела к оттоманке. – Ты, наверное, никогда даже не думал, что получишь придворный чин? – я с трудом натянул на лицо улыбку и кивнул. – Теперь твоя жизнь изменится и всё будет хорошо, – Фикхен вдруг нахмурила брови и вздохнула. – Моя жизнь, похоже, тоже изменится. Только не думаю, что в лучшую сторону. Елизавета Петровна совсем потеряла ко мне интерес, даже на ужины не зовёт. Чувствую себя курицей, которая снесла золотое яйцо и теперь ей дорога в суп. Я слушал Фикхен и пытался посочувствовать ей, но душа словно впала в оцепенение. Я абсолютно ничего не чувствовал. Ни её страданий, ни своей боли, и мне казалось, что сердце больше не бьётся в груди. – Да что с тобой, Ёшик? – дернула меня за рукав камзола Фикхен. – Ты как неживой. Погоди-ка… – вдруг насупилась она. – А не страдаешь ли ты от неразделённой любви? Господи! Неужели и тебя накрыла эта волна? Кто она и почему вы не можете быть вместе? – я лишь хмыкнул и показал ей на безымянный палец правой руки. – Она выходит замуж? Ах… – цесаревна обняла меня и прижала к своей груди. – Мой бедный мальчик! Не печалься! Всё забудется, уж поверь мне. Когда-нибудь ты будешь вспоминать о своих страданиях с улыбкой. К себе я вернулся, когда на часах пробило полночь. Присев на кровать, я безучастно уставился в стену. На сером фоне метались чёрные тени деревьев, и казалось, что кто-то царапал длинными корявыми пальцами оконное стекло. «Это кара за мои грехи! – мелькнула мысль. – Но в чём моя вина? В том, что я верил и любил его? Верил в то, что наша любовь будет длиться вечно? Он всё это время мечтал о женитьбе на богатой, а я был только для удовлетворения похоти. Я виновен в том, что доверил ему свою душу и тело? В том, что влюбился без памяти? И как мне теперь жить, зная, что он навек принадлежит какой-то женщине? Зачем? Зачем он всё это начал, если знал, что всё так закончится?» Мне стало душно, словно в моей комнате жарко затопили печь. Я рванул на груди рубаху и скинул с себя камзол. Но легче от этого не стало. За окном громко завыл ветер, вторя метаниям моей души. Бросившись к двери, я пробежал длинные коридоры и, оказавшись на улице, кинулся в парк. Ветер рвал рубаху на моей груди и кидал в лицо жёлтые листья. Я вдыхал его порывы, как поцелуи страстного любовника, но и они не могли остудить жара моего тела. Очнувшись на пороге беседки, где когда-то я предавался любви с Гришкой, я остановился и перевёл дыхание. Ветер влетел вслед за мной и окатил каплями холодного косого дождя мою спину. – Ненормальный! Я еле тебя догнал, – услышал я Гришкин голос. Он словно горячим ножом полоснул душу, заставив сжаться всем телом. Мне на плечи упал тёплый камзол, и Гришкины руки обняли меня. – Прикройся, простудишься, – я продолжал стоять спиной к нему, морщась от душевной боли и холодных капель дождя. – Выслушай, – сказал Бессонов чуть тише и его губы коснулись моего уха. – Это было задолго до тебя. Я просил цесаревича найти мне богатую девицу на выданье, чтобы заключить сделку: мой титул взамен её богатства. Когда я встретил тебя, и думать про то забыл. А оно вон, свершилось, неожиданно для меня. Суржиков богатый до неприличия купец и Пётр Фёдорович хочет иметь его на своей стороне. Мой союз с дочерью Геннадия Алексеевича ему важен, вот он и приказал мне жениться. Я не знал, стоит ли говорить тебе заранее, ведь дело ещё не было решено. Послушай! – он резко развернул меня к себе лицом. – Я не могу идти против воли цесаревича! Если откажусь, то он может отлучить меня от двора, а это крах карьеры. Ты просто пойми, моя любовь к тебе никуда не уйдёт, и женитьба не станет помехой нашим отношениям. В темноте я не видел Гришкиного лица, лишь чувствовал на своих щеках его горячее дыхание вперемешку с перегаром. Осознание пришло внезапно: он променял нашу любовь на свою карьеру при дворе, а мне предлагает остаться своим тайным любовником. Ветер в ярости рвал крышу беседки, словно желая обрушить свой гнев на наши головы. Тяжёлые капли дождя залетали в открытые окна, пытаясь добраться до нас и охладить горячечные мысли. Нет! Я не стану любовником богатого аристократа и не стану играть в его игры. Я задушу в себе грешную любовь и забуду о ней, как о сладком сне. Но до этого… Я скинул со своих плеч Гришкины руки и, бросив камзол на пол, толкнул Бессонова на него. От неожиданности он покорно лёг, потянув меня за собой. Его горячие поцелуи обжигали губы, но ледяные капли дождя тут же охлаждали меня, не давая утонуть в их сладком омуте. Я спустил с Гришки штаны и, смочив слюной член, оседлал его, как рысака. Я кричал, не боясь, что нас могут услышать. Мой голос тонул в грозных раскатах грома и завывании ветра. Душевная боль и физическое наслаждение бились во мне в такт с движениями Гришкиного тела. Выплеснув свою страсть и почувствовав, что член Бессонова опал во мне, я поднялся на ноги и, натянув на себя штаны, выскочил из беседки. Я бежал по дорожкам парка, подставляя разгорячённое страстью тело холодным струям дождя. Ветер вновь рвал на мне рубаху, словно ревнивый любовник, и бил по щекам опавшими листьями. Добравшись до своей комнаты, я снял мокрую одежду и, бросившись на мягкие перины, тут же заснул. Ночные похождения не прошли для меня даром. Утром я проснулся от озноба и страшной головной боли. К обеду поднялся жар, и я впал в полуобморочное состояние. Не знаю, сколько продолжался бред, но очнувшись, я помнил всё, что мне привиделось. Я видел себя, несущимся по полям на чёрном призрачном скакуне с огненной гривой и горящими глазами. Мне было страшно, и я пытался звать на помощь. Но, как и наяву, во сне мои губы были скованны безмолвием. Я видел Гришку, который в ужасе бился в беседке, охваченной огнём. Я пытался прорваться и спасти его, но пламя стеной вставало у меня на пути, обжигая грудь и руки. – Мой милый… – услышал я сквозь сон голос Фикхен, – поправляйся быстрее. Нам нужно возвращаться в Царское, – я открыл глаза и в темноте комнаты с трудом разглядел цесаревну. – Ты очнулся? – улыбнулась она. – Это уже хорошо. Елизавета Петровна приказала мне ехать домой. Павлушу она оставляет у себя, чтобы лично заботиться о наследнике. А Пётр Фёдорович снова сорвался в полки на очередные стрельбища. В общем, тут я больше никому не нужна. Через три дня я смог встать с кровати и первым делом отправился в канцелярию, где меня ждала грамота о присвоении титула камер-юнкера. А на следующий день я уже передавал кучеру свой багаж, глядя на провожающих нас местных зевак. Елизавета Петровна проводить нас так и не вышла. С волнением поглядывая на парадные двери дворца в ожидании Фикхен, я очень боялся, что появится Гришка Бессонов, и мне снова придётся с ним прощаться.