Последний танец

Моя любовь корчилась в страшных муках. Мне хотелось спрятаться ото всех в какой-нибудь тёмный чулан, забиться в самый дальний угол и тихо выть, переживая эту боль. Но увы… Я ехал в карете с Фикхен и был вынужден слушать её причитания. – Это даже хорошо, что после родов мне не дали даже взглянуть на Павлушу, – вздыхала она, пытаясь успокоить себя. – Сейчас было бы труднее с ним расстаться. И знаешь, что я ещё думаю? Теперь мне придётся стать послушной и кроткой на какое-то время, чтобы не попасть в суп, как та самая курица. Необходимо всеми силами держаться за Петра, как бы мне не было это неприятно. Ведь Елизавета Петровна немолода, и ему быть следующим императором. Все время поездки я с трудом пытался сосредоточиться на беседе, но каждый раз ловил себя на том, что потерял её суть. – С Серёжей я больше видеться не могу, – продолжала свой монолог Фикхен. – Бестужев писал, что отправляет его в Гамбург с представительством. Он будет проездом в Цербсте, представляешь! Я, конечно, снабдила его письменными рекомендациями и ни о чём не жалею, но… теперь немного сомневаюсь в искренности его чувств. Елизавета Петровна намекнула, что нарочно подослала ко мне Серёжу, чтобы он стал тем самым быком-осеменителем. Вот так вот, Ёшик. Веришь человеку, любишь его, а он оказывается совсем не ангелом. Хорошо, что любовь такая болезнь, которая прекрасно лечится временем. Да! Именно это мне и нужно сделать. Забыть… Забыть Гришку, свою любовь и страсть к нему. Забыть бессонные ночи и разговоры о чувствах. Забыть его жаркие объятья и горячие поцелуи. Забыть навсегда. Но стоило мне перешагнуть порог своей комнаты, как воспоминания нахлынули снежной лавиной. Я смотрел на кровать и видел на ней Гришку, с привязанными к изголовью руками. На подоконнике стояла икона, нарисованная мной, а под столом валялась пуговица от Гришкиного мундира, которую я впопыхах оторвал, раздевая его. Даже в тёмном окне мне виделось лицо. Его лицо. Разбирая вещи, я наткнулся на тетрадку, в которой делал зарисовки. Она тоже хранила память о Гришке. Каждый рисунок дышал любовью к нему, и в каждом была часть моей души. Я взял тетрадку, снял с подоконника икону, поднял с пола запылившуюся пуговицу и, завернув всё это в тряпицу, кинул свёрток в самый дальний угол шкафа. Спать не хотелось, и я решил немного прогуляться, тем более, что погода вполне этому способствовала. Я прошёл мимо забора скотного двора, и перед моими глазами ярко вспыхнуло воспоминание, как я тащу пьяного Гришку к себе в комнату. Он упирается и пытается меня лягнуть. Я улыбнулся своим мыслям и быстро зашагал дальше в сторону пруда. На берегу, где мы когда-то отдыхали после бурной ночи, высохла трава. Вода покрылась тиной и больше походила на болото. Я недолго постоял возле пруда, и пошёл в поле, туда, где за горизонт медленно садилось солнце. С каждым воспоминанием любовь тихо засыпала внутри меня, а я мысленно убаюкивал её, стараясь унять боль. Незаметно для себя я добрёл до церкви. За оградой слышалась возня, и я остановился, стараясь в полутьме разглядеть, кто же там копошится. – О! Никитка! – услышал я голос Федьки. Служка воткнул в землю лопату, которой копал грядку, и махнул мне рукой. – Вовремя ты. Только тебя и ждём! Я в недоумении поднял брови и толкнул рукой калитку. – Илюху-богомаза три дня назад балкой придавило, – объяснял Федька, пока мы шли к новенькому срубу на заднем дворе. – Позвоночник перебило, и внутри что-то у него лопнуло. Он кровью харкается. Дохтур дивится на него. Говорит, что с этим так долго не живут. А сам Илюха хрипит, что не помрёт, пока с тобою не поговорит. Мы вот все тебя и ждём. В доме пахло свежим деревом и лекарствами. В полупустой комнате на кровати лежал Илья, прикрыв глаза и скрестив руки на груди. Я не узнал богомаза, так изменила его болезнь. Нос Ильи заострился, щёки ввалились, а глаза утонули в тёмных колодцах синяков. Сейчас он особенно был похож на одно из своих творений. Как только я вошёл в комнату, богомаз открыл глаза, словно почувствовав меня. – Никитка! – прохрипел он, с трудом приподнимая высохшую руку. – Я ждал тебя, – пожилая монахиня тут же встала с табурета, тихо всхлипнула и вышла из комнаты. – Ты присядь-ка… – продолжил Илья, – разговор к тебе важный есть. Всё ли помнишь, чему я тебя учил? – я коротко кивнул и взял Илью за руку. – Так вот, Никитка… Для ентого прихода лучшего богомаза, окромя тебя, не сыскать. Знаю, что при цесаревне служишь, только ты иконопись тоже не бросай. Пиши иногда лики святых, а мои парни их копировать станут. Ты их ентому обучи. И приглядись к Климу. Он единственный, в ком душа красоту чует. – Илья тяжело закашлялся и, отвернувшись к стене, вытер рот тряпицей. Моё сердце замерло, когда я заметил сгустки крови на его подушке. Всё это время я с трудом сдерживался, чтобы не расплакаться, но эти красные пятна послужили толчком. Я разрыдался и уткнулся в холодную руку богомаза лицом. – Не реви, Никитка, – услышал я сквозь свои рыдания хриплый голос Ильи, – я жизнь хорошую прожил. Ошибался, конечно, как все люди. Как без ентого-то? Об одном жалею, с другом своим старинным так и не свиделся. Да что уж теперь … И тут меня словно подбросило. Я начал судорожно шарить по карманам и, наконец, нашёл тот самый плоский чёрный футляр, который подарил мне Хофман. Я поднёс его ближе к Илье и открыл. В тусклом мерцании свечи, стоящей у изголовья кровати, вспыхнул камень, озаряя огнём фигуру юноши, мчащегося по небу на огненной колеснице. – Вот и весточка от друга, – с трудом улыбнулся Илья, поглаживая дрожащими пальцами брошь, – теперь и помирать не страшно. Узнаю руку Исаака, – он покрутил брошку в руках, ловя яркие всполохи света. – Только вот он никогда в греческом стиле-то не работал. Чей эскиз он использовал? – я постучал рукой себе по груди. – Никогда не сомневался в твоём таланте, Никитка! Ты пообещай, что рисовать не бросишь, что бы ни случилось, – я кивнул ему и принял из его холодной руки брошь. До самого утра я просидел подле своего учителя, слушая его тихий монолог о жизни и смерти. Едва солнце за окном раскрасило первыми лучами небосвод, и ветер швырнул в стекло горсть жёлтых листьев, Илья замолчал, улыбнулся солнечному зайчику, прыгающему на стене, закрыл глаза и уснул. Больше он не проснулся… Я медленно шёл в сторону села по знакомой дороге и прислушивался к себе. Моя любовь спала, так же блаженно улыбаясь, как и богомаз на смертном одре. Я мысленно простился с ней, пообещав, что другой в моей жизни не будет. А во дворце меня ждал приятный сюрприз. Дверь моей комнаты была распахнута настежь, а вещи аккуратно собраны и разложены по баулам. Я с удивлением посмотрел на дворового паренька Архипку, который выносил в коридор очередной баул. – Катерина Ляксевна приказали, – объяснил он. – Сказывали, что молодому дворянину негоже в чулане жить. Покои вам, Никита Андреич, выделили. Недалече от своих. Я похлопал Архипку по спине, напоминая, что я всё тот же Никитка, с которым он дрова на дворе рубил. Я даже взялся помогать ему переносить вещи, но парень только кланялся мне в ноги и бормотал: – Негоже господину ручки-то марать. Негоже… Тётка Наталья встретила меня как всегда, по-матерински ласково. Крепко обняв и расцеловав в обе щеки, поздравила с новым званием и усадила за стол завтракать. Глянув мне в глаза, повариха нахмурилась и, взъерошив мои волосы, сказала: - Не грусти, Никитка. Ты ещё не проиграл свою игру. Меня-то не обманешь. Я всё в твоих глазах вижу. Не так просто убить в себе то, что всё ещё живо.