Последний танец

На несколько дней мне удалось забыть о своих проблемах. Моя милая Фикхен словно сорвалась с цепи: каждый вечер во дворце закатывались грандиозные балы с танцами до самого утра. Я просто сбился с ног, устраивая очередной праздник для моей цесаревны. И это было непросто. Для начала мне приходилось нагонять в главную залу кучу дворовых для уборки. Им предстояло натереть полы, вычистить воск из канделябров и люстр и проветрить помещение. Затем я бежал к поварам и приказывал готовить блюда строго по предписанию цесаревны. – Сегодня будет маскарад в итальянском стиле, – напутствовала меня она. – Всё должно соответствовать теме. В закусках хочу видеть сыр – не менее пяти сортов, фрукты – желательно виноград и, конечно, вино. Да, и предупреди, чтобы все были подобающе одеты. И пусть не забудут маски! А мне вели подготовить костюм гондольера. Хочу блистать именно в мужском. Бедные придворные портные работали с утра до ночи, перешивая то гусарскую форму по фигуре цесаревны, то средневековое платье, то японские кимоно. Фантазии Фикхен могли позавидовать самые лучшие управители праздниками и балами. – Придворные музыканты должны разучить несколько итальянских мелодий, – продолжала свои наставления цесаревна, примеряя костюм. – И пусть принесут цветы из оранжереи. Весь зал должен благоухать. Вечерами я валился с ног, и думать о подлом предательстве Гришки у меня просто не было сил. Я падал на кровать и засыпал под громкую музыку, всё ещё звучащую у меня в голове. На третий день Фикхен сжалилась надо мной и отпустила на похороны Ильи. Конечно, это было нерадостное событие, но я наслаждался тем, что могу укрыться от дворцовой суеты и отдохнуть от праздного веселья. Для поминовения в новую избу, которая так и не стала мастерской богомаза, набилось много народа. Илью любили и уважали, считая умным и добрым человеком. Тут были в основном монашки и послушники церкви, несколько человек из дворцовой прислуги и крестьяне из соседних сёл. Первым взял слово отец Владимир. – Сегодня мы простились с нашим Ильёй. Талантливым художником и просто хорошим человеком. В нашей памяти навсегда останутся его мудрые слова и наставления. Ни для кого не секрет, что изначально Илья в наш приход явился для покаяния. Его душа была опустошена и нечиста. Пьянство… Вот тот порок, который ему удалось победить в себе и очиститься от скверны благими помыслами и деяниями. Он оставил после себя много прекрасных икон, а дело завещал своему преемнику, Никите Андреевичу Межуеву. Никита Андреевич, встань. Пусть народ поглядит на ученика нашего Ильи. Я скромно поднялся, держа в руках рюмку. Поклонившись честному народу, я попытался показать жестами, что был рад учиться у Ильи, и как мне будет его не хватать. Все выпили за упокой души Ильи-богомаза, и дальнейшие поминки продолжались уже под общие разговоры на разные темы. Отец Владимир, исполнив свой долг, встал из-за стола и, поманив меня пальцем, вышел на крыльцо. Уже на улице я начал объяснять священнику, что у меня нет времени на рисование, но отец Владимир остановил меня и, похлопав по плечу, сказал: – Ничего, Никита, будешь рисовать иконы в перерывах между дворцовыми делами. А я поговорю с Катериной Алексевной, чтоб она почаще отпускала тебя к нам. Чай не для развлечения это требуется, а во имя веры! Да и отроки, коих Илья обучить успел, тебе помогут. Досточки подготовят, красок намешают. Вон они, – и отец Владимир махнул рукой в сторону кучки мальчишек, мирно беседующих возле колодца, – ступай, познакомься. Я подошёл ближе к ним и, незамеченный, прислушался к их разговору. – Говорят, он немец. Да ещё и немой, – говорил парнишка лет тринадцати с редкими сальными волосами. – И как он нас учить будет, коли не говорит? – А он тебе, Костюха, как по темечку своей клюкой даст, чтобы ты краски хорошо мешал, вот и всё тебе учение, – засмеялся светловолосый конопатый мальчонка, его ровесник. – Дурак ты, Фома, – нахмурился самый старший. На вид ему было лет пятнадцать-шестнадцать. Был он черноволосым, с большими и умными карими глазами. Его лицо сразу привлекло моё внимание тонкими чертами и удивительной восточной красотой. – Учить можно и без слов. Наша задача – смотреть на его работу и на ус мотать. – А ежели он рисует, как кура лапой, Климка? – толкнул его в бок Фома. – Ведь икон этого «мастера» никто и не видал. – Илья Прокопыч сказывал, что Никита Андреевич талантом обладает великим, – Клим поднял вверх указательный палец. – А Илья Прокопыч никогда просто так языком не молол. Так что не бузите и примите нового учителя, как подобает. И поклониться ему не забудьте, олухи. Всё-таки он человек дворцовый, главный помощник самой цесаревны. Мне стало смешно слушать, как обо мне говорит этот парень. Словно я и правда был высоким дворянином, да ещё и великим богомазом. Не сдержавшись, я громко хохотнул, чем и привлёк внимание мальчишек. – Чего ржёшь, как конь в стойле? – грозно глянул на меня Фома. – Видать, он наш разговор подслушивал, ехидина чубатая! – пошёл на меня грудью Костюха. Но их остановил Клим. Он вышел вперёд, махнув друзьям рукой и, неумело поклонившись мне, сказал: – Ты уж прости их, Никита Андреевич. Недотёпы они полоумные. Не можут учтиво с учителем новым знакомиться. – Чаво это мы недотёпы? – высунулся из-за его плеча Костюха. – Просто мы ж не знали, что ты и есть наш новый богомаз. Вона ты какой мелкий да молодой. А мы ждали старого, с бородою до коленов и с палкой. – Ага! – выглянул из-за спин друзей Фома. – Наш Костюха особливо с той палкой хотел познакомиться! – и все трое дружно засмеялись. Мне тоже стало смешно от дружеских наскоков этих мальчишек. Я сразу понял, что главным в их компании был Клим. Фомка, скорее всего, весёлый и смешливый зубоскал. А Костюха – неумеха, над которым все постоянно подтрунивают. Я промычал ребятам, показывая на дом и интересуясь, почему они не на поминках. – Так мы ж из низшего рангу, – пояснил мне Клим, – нас к столу не приглашали. Я решил, что это несправедливо. Ведь эти мальчишки были очень близки покойному. Я провёл учеников Ильи в дом и рассадил со свободного края стола, с удовольствием наблюдая за тем, как они с аппетитом накинулись на еду. Взглянув в окно, где в ярко-жёлтых листьях прятались последние лучи заходящего солнца, я вспомнил нашу первую встречу с Ильёй. Я снова видел стол, на котором лежали краски и доски. Видел светлые кудрявые волосы богомаза, в которых торчали кисти, его умные ясные глаза, точно такие же, как те, что он рисовал святым. Слышал тихую, неторопливую речь… Мне стало грустно. Нет, это была не та мутная грусть, которая накрывает человека в осеннюю непогоду. Моя грусть была светлой и благодатной, как прощание с прошлым и ожидание чего-то нового и хорошего.