Последний танец

Я думал, что победил боль, и моя любовь умерла. Но я ошибся. Как только жизнь встала в привычную колею, воспоминания начали мучить меня с новой силой. Мне слышался Гришкин голос в шумном веселье бала. Его лицо мерещилось в окнах дворца, а запах преследовал меня повсюду, куда бы я ни пошёл. Весь день я старался занять себя, чтобы к вечеру снова упасть на кровать и уснуть, но не тут-то было. Как только я закрывал глаза, из темноты выплывал знакомый образ с рыжими волосами, и тихий шёпот начинал твердить о любви, заставляя душу корчиться в муках. Через неделю таких страданий я отпросился у Фикхен и пошёл знакомой дорогой в церковь. – Ты всё-таки вырвался из дворца, – улыбнулся отец Владимир, погладив мою склонённую в поклоне голову. – Собрать тебе учеников для первого занятия? – я вздохнул и кивнул. – Погоди… – нахмурился священник, – тебя что-то тревожит? Негоже приступать к работе над иконами, когда на душе тяжко. Пойдём в исповедальню. Я, думаю, это тебе не помешает. В светлом помещении исповедальни ничего не изменилось с тех пор, как я был тут в последний раз. Всё тот же минимализм в обстановке в виде лавки, небольшого киота и тумбы с чашей для причастия и миски с просвирками. – Соблюдаешь ли ты посты, Никита? – спросил отец Владимир. Я уверенно кивнул. – Тогда нужно исповедоваться и причаститься. Только после этого я могу допустить тебя к созданию образов. Я достал из кармана бумагу и карандаш и, быстро черкнув пару слов, передал лист отцу Владимиру. – И как я сам не догадался! – засмеялся тот. – Ты же читать умеешь, стало быть, и писать можешь. И, разумеется, я об этом никому не скажу. Спишем этот секрет на тайну исповеди. Итак, что тебя гнетёт, сын божий Никита? Своим неровным почерком я исписал весь лист. Я рассказывал отцу Владимиру о том, что имел неосторожность вступить в порочную связь, за что поплатился изменой. Что ложь больно ранила мое сердце, и я сожалею, что встретил этого человека, но он до сих пор не отпускает меня, и я не могу его забыть. Именно это и тревожит меня. – Я всё понял, – кивнул мне Владимир, изучив мои письмена. – Дьявол искушал тебя, и ты поддался ему, за что и поплатился сполна. Но твоя душа пытается очиститься от скверны, и это уже хорошо. Бог милостив к тем, кто раскаялся. «Да! – снова черкнул я на бумаге, – Я раскаиваюсь!» – Надеюсь, что более ты не попадёшь в ловушки, расставленные дьяволом, и не станешь вести греховный образ жизни. Отрекись от блуда раз и навсегда! Стань чистым и душой, и телом! В тот момент, когда отец Владимир прочитал молитву над моей головой и окропил её святой водой, я почувствовал облегчение. На этот раз я действительно раскаивался в том, что совершил. Видимо, в тот день, когда я увидел знак в небе, то неверно истолковал его для себя. Бог не благословлял меня, распластав радугу, а напротив, предупреждал о грядущей беде. И теперь, пожиная плоды своего проступка, я снова вернулся в его лоно. Уничтоженный и растоптанный. «Так тому и быть! – думал я, шагая на задний двор церкви. – Стану писать иконы и строго блюсти все церковные заповеди. Больше никакой любви! Только праведные поступки и молитвы!» За эту неделю в уже знакомой мне комнате сделали перестановку. Теперь у большого окна стоял длинный стол. Вдоль стены выстроились в ряд шкафы, в которых поблёскивали боками флаконы с маслами и баночки с минералами. Там же стояли меленки для изготовления пудр, а в высоких стаканах были натыканы кисти. На отдельной полке лежали дощечки разной формы вместе с абразивными камнями. – Теперь это всё – твоё хозяйство, – напутствовал меня отец Владимир, пропуская вперёд себя в комнату. – А вот и твои ученики, – он кивнул в дальний угол, где за отдельным столом сидели Фома, Костюха и Клим. Руки мальчиков были заняты досками, которые они усердно шкурили. Увидев меня, они разом поднялись с лавки и учтиво поклонились. Я подошёл к ним и взял в руки доску, которую готовил Фома. Проведя по ней ладонью, я недовольно поморщился, ощутив на ней несколько заусенцев. Доска, которую полировал Костюха, была бугристой, что тоже было недопустимо. А вот работа Клима мне понравилась. Его досточка для иконы была гладкой и ровной. Я улыбнулся парню и похлопал по плечу, хваля за аккуратность. – Ну, вы тут сами определитесь, кто и что будет делать, – направляясь к выходу, отец Владимир перекрестил нас, – а я по своим делам пойду. Успехов тебе, Никита Андреевич, в твоих начинаниях, – и священник вышел из комнаты. Я взял доску Клима и прошёл к самой светлой части стола. Усевшись спиной к окну, я взял в руки карандаш и кивнул своим ученикам, чтобы те подошли ближе. Клим уселся на низкую табуретку по правую руку от меня, Фома – по левую, а Костюха уселся рядом с Фомой, вытянув шею в мою сторону, чтобы лучше видеть. Я сделал несколько штрихов на доске, чтобы разметить её. В центре я обрисовал контур будущего лика. Дальше шли пометки для фона и узоров. Затем я приступил к нанесению самого образа. Я взялся за Николу Угодника – любимого святого своего учителя Ильи, набросал контуры лица и снова разметил его. Прорисовав глаза, нос и скулы, я наметил линию губ и тут же спрятал её под длинную бороду. Постепенно моими стараниями на доске появился весь образ старца, облака за его спиной, а также орнамент, украшавший икону по всему контуру. Полюбовавшись своей работой, я протянул доску Фоме и Костюхе, чтобы те посмотрели на результат. Последним набросок иконы оказался в руках Клима. Он долго смотрел на лицо старца, на его сухие руки, на тонкие складки одежды и, благоговейно вздохнув, сказал: – Я понял, как изобразить орнамент и небо с облаками. Но вот как вы угадываете, где рисовать глаза, нос и рот, чтобы лицо было как живое? Вопрос мне понравился, и я с удовольствием взялся на него отвечать. В библиотеке, где я проводил много времени, были книги не только со стихами и романами. Там было много литературы по анатомии и живописи. Именно из них я черпал знания о человеческих пропорциях. Взяв клочок бумаги, я нарисовал овал лица и провёл посредине него вертикальную линию. Потом разделил «голову» пополам и нарисовал «рыбки» глаз. – А на кой вы три глаза нарисовали? – не понял Фома. – Дурень, – нахмурился Клим, – Никита Андреевич показывает нам, что между двух глаз должон входить третий. – Это у кого ж три глаза-то он видал? – забеспокоился Костюха. – У божка языческого, что ли? – Вы лучше смотрите, что нам учитель показывает, – снова пробубнил Клим, – он поболе вашего знает. У него дар от бога и он им с нами делится. А вы тут глупые вопросы задаёте, – и парень бросил взгляд в мою сторону. От этого взгляда я поёжился. В нём было не просто уважение или восхищение. Он смотрел на меня так, словно я был божеством, спустившимся с небес.