Последний танец

В этом году зима наступила рано. Уже в конце октября на землю лёг снег, а пруд затянулся крепким льдом. Возле дома Максимки и Лизоньки стояла телега, с запряжённой в неё парой лошадей. На крыльце дома красовался сам хозяин мебельного хозяйства Максим Иванович и командовал работниками, которые копошились возле телеги. – Ты веревок-то не жалей. Чай не дрова для печи везти собираетесь, – разорялся Максимка. – Хоть одну досточку в пути потеряете, я вам бошки вона этим топором посшибаю! – помахал он в воздухе топориком и, увидев меня, радостно заулыбался. – Никита Андреевич! Наше вам почтеньице! А мы с Лизонькой ждём тебя. Ты там не обыкалси давеча? – я подошёл к другу, крепко обнял его и покачал головой. – Ты проходи в дом, а я этим охламонам последний наказ дам и приду. В доме меня встретила Лизонька с крепышом Сашкой на руках. Завидев меня, бутуз беззубо заулыбался и весело загулькал. – Признал крёстного, – Лизонька передала мне сына и расцеловала в щёки. – А мы тут с Максимом Иванычем детство вспоминали. Помнишь, как с тобой первый раз повстречались? На горке. Ты ещё тогда таким смешным был. В шапке меховой и тулупчике. Конечно, я прекрасно помнил наше знакомство, и горку, и ту большую доску, на которой мы катались гурьбой. Помнил, как играли в снежки и лепили снежную бабу. Наверное, такие вещи никогда не забываются, потому что они и есть чистое и светлое счастье. Сидя за большим столом вместе с друзьями, я предавался приятным воспоминаниям, и все мои проблемы уходили куда-то за горизонт. Туда, где в чистом и ясном небе сияло жаркое летнее солнце, и мы, вместе с Лизонькой, Максимкой и Сашкой, лёжа на берегу пруда, мечтали о взрослой жизни. – От Сашки никаких новостей? – спросил Максимка, прихлёбывая чай из блюдца. Его щёки, покрытые рыжей бородкой, раскраснелись, а на лбу выступили крупные капли пота. Я в ответ лишь покачал головой. – А ты, когда в Петербурх ездил, его не встречал? – спросила Лизонька, протягивая мужу чистый рушник. – Он по государевым делам ездил. В Курляндию, – ответил жене Максимка, вытирая рушником пот со лба. – Али ты думаешь, что он только и делал, что по городу гулял? – Ох, Ёжка… – покачала головой Лизонька. – Неужто и впрямь сама Лисавета Петровна тебя в обе щеки лобызала? Я бы от страха прямо там на пол упала бы! – Это тебе страшно с ампираторским двором якшаться, – подмигнул Максимка, – а Никита Андреевич у нас привычный. Сызмальства с прынцессами да прынцами общается. А скажи-ка мне, друже, правда, что на балах мужики баб тискают? А называют энто безобразие полонезами да вальсами? Я громко рассмеялся, представляя картину бала глазами Максимки. Слушая мирные разговоры супругов, я отдыхал душой. Рядом с ними мне было так хорошо и спокойно, словно я снова возвращался в своё детство. А вот наши отношения с Фикхен осложнились. И причиной тому были изменения в моей жизни. - Тебя нужно срочно спасать, дорогой, – качала головой Фикхен, примеряя очередной наряд, – иначе ты станешь затворником. Погряз в своих иконах, да в разговорах с отцом Владимиром. Ты молодой дворянин, привечаемый самой императрицей, а не служка при церкви. Так что собирайся! Мы едем в Петербург веселиться! Я пытался отказаться от неожиданного предложения Фикхен, жестами объясняя, что мне нужно закончить несколько начатых икон, но она и слушать ничего не хотела. – Я просто настаиваю на этом, – хмурила она брови. – Я хочу, чтобы ты вкусил жизни и веселья. Неразделённая любовь – это ещё не конец света. Ни одна женщина не стоит того, чтобы из-за неё ставить крест на себе. Оглянись, Ёшик! Сколько вокруг интересного, красивого и привлекательного, кроме твоих икон. Я никак не мог достучаться до Фикхен и объяснить ей, что жизнь в Царском меня вполне устраивает. Мне нравится писать образа и заниматься со своими учениками. Нравится вечерами навещать Максимку с Лизонькой и тетешкаться с маленьким крестником. Нравится сидеть в кухне у Натальи, смотреть, как она чистит картошку для ужина и слушать её тихое пение. А все эти шумные балы с танцами мне неинтересны. Но Фикхен меня не понимала. Ей хотелось изменений в своей жизни, а заодно изменить и мою. Придя на следующий день в церковь, я первым делом зашёл к отцу Владимиру и поделился с ним своими мыслями. – Увы, но я давно потерял власть над помыслами Екатерины Алексеевны, – вздохнул священник. – Она мне высказала своё недовольство ещё когда я просил отпускать тебя иконы писать. Сказала, что тебя для себя растила, а не для церкви. Но потом, скрепя сердце, всё же согласилась. А отпросить тебя от поездки в Петербург я вряд ли смогу. Ничего, Никита, иконы подождут. Может, тебе и правда лучше немного переменить обстановку. Меня тоже беспокоит твое настроение, ты словно смирился со своей участью и похоронил себя заживо. Известие об отъезде мои ученики восприняли по-разному. Фомка вздохнул и, блаженно закатив глаза, сказал: – Эх… мне бы тока одним глазком поглядеть, как высокие господа на балах веселятся. Говорят, там фейерверки разные устраивают и зверей невиданных показывают в клетках. – Я бы тож пожрать там не отказался, – вздыхал Костюха. – Слыхал, что там еды и сладостей подают столько, что всю страну зараз накормить можно. – Тебе бы тока пожрать, – засмеялся Фомка. – Никита Андреич-то туда чай не жрать едет. Там на балу дамы будут. Все такие в нарядах и самоцветных каменьях. Никита Андреич выберет там самую красивую да богатую и пригласит танцевать. А потом женится! – Почему сразу женится? – встрял в разговор Клим. – Да и вообще: самая богатая и красивая там будет Катерина Ляксевна. А она ужо замужем. Так что не женится наш Никита Андреич. Обратно к нам возвернётся, и всё будет как раньше. Как всегда, разговоры моих учеников вызвали у меня добрую улыбку. Но на душе было неспокойно. Я боялся. Боялся снова оказаться в том месте, где мне причинили боль. Где меня предали, и где растоптали мою любовь. Я боялся встретить на балу Гришку и увидеть, что он счастлив. Всё это время, проведённое в Царском, я пытался уговорить себя, что нам обоим так лучше. Этим браком Гришка закрепил своё положение при дворе и стал богатым. А я начал заниматься своим любимым делом. Всё это я понимал головой, но сердце не хотело верить в счастье Гришки.