Последний танец

Джакомо стал мне настоящим другом. Мы подолгу гуляли с ним по аллеям парка. Иногда мы выходили в город и, устроившись за столом в уютной харчевне, обсуждали литературу, музыку и живопись. Мне очень хотелось, чтобы Джакомо понимал меня, поэтому уже на второй день знакомства я открылся ему в том, что умею читать и писать на трёх языках. Прочитав моё первое сообщение, Джакомо был счастлив и с улыбкой сказал: – Конечно, mio caro, я никому не выдам твою тайну. Я очень рад, что теперь мы сможем разговаривать. Но скажи мне, il mio ragazzo, что так тревожит твою душу? Впервые встретив на балу, я увидел в твоих прекрасных глазах печаль. Я долго рассказывал Джакомо о своей несчастной любви, чиркая мелом по чернёной доске. Он улыбался моим воспоминаниям и грустил вместе со мной. «Выслушав» мою историю до самого конца, он похлопал меня по плечу и сказал: – Всё это очень грустно, bambino, но ты ещё молод и тебе не стоит хоронить себя. А твой… Amati… – Джакомо пощёлкал пальцами в воздухе, – возлюбленный много потерял. Это я понял той ночью, когда мы предавались любовным утехам. Ты как бокал молодого вина. Удивляешь дивным букетом аромата и бьёшь наповал крепостью. Этот твой Бессонов не смог удержать тебя в руках, но бокал не разбился. Он всё еще полон вина. Так позволь осушить себя кому-то другому, кто будет более бережным с тобой. После этих слов я взял Джакомо за руку и крепко сжал её, давая понять, что готов к новым отношениям. – О нет, il mio ragazzo, это точно не я! Увы, я случайный путник, пригубивший твоё вино. Сегодня я здесь, а завтра… Одному богу известно, из чьего бокала я буду пить. Тебе стоит приглядеться к людям, которые тебя окружают. Я уверен, что среди них есть человек, который будет тебя достоин. Я не был расстроен отказом Джакомо. То, что я испытывал к нему, не было любовью. Это было скорее восхищение его острым умом и тонким чувством прекрасного. Он не был моногамен, как я, и не хотел причинить мне боль. И я был благодарен ему за этот отказ. Так в беседах, званых ужинах и играх в карты по вечерам прошла неделя. В одну из ночей, когда я уже собирался ложиться спать, в дверь моей комнаты постучали. На пороге стоял Джакомо с корзиной фруктов и вином. Я с радостью впустил его и, закрыв дверь на засов, поставил на стол два бокала. – Я пришел проститься с тобой, il mio ragazzo, – вздохнул Джакомо, разливая вино. – Утром экипаж увезёт меня… далеко отсюда. Но я очень надеюсь, что наше знакомство на этом не закончится. Я буду писать тебе, bambino. А напоследок хочу сделать тебе подарок… Он велел мне раздеться и лечь на кровать. Я покорно исполнил его приказ и дал завязать себе глаза шейным платком. – А теперь, dolce, думай о нём. Я знаю, как ты желаешь снова оказаться в объятьях своего Фаэтона. И именно это я хочу тебе подарить. Он был прав. Я всё ещё страстно хотел горячих Гришкиных ласк, но моя гордость не позволила бы мне этого сделать. Стоило мне услышать слова Джакомо, как перед внутренним взором тут же встал образ рыжеволосого юноши. Это был он: моя любовь и моя печаль – Гришка Бессонов. Я снова смотрел в его глаза, полные любви и нежности. Крепкое тело манило меня, и я, протянув руку, коснулся тёплой груди. Горячий поцелуй обжёг губы и жадные до ласки руки начали оглаживать моё тело, наполненное любовным томлением. Я рвал рубаху на его груди, впивался пальцами в рыжие волосы, кусал мягкие губы и рычал от страсти. Когда я немного успокоился после яркого извержения, повязка с глаз спала. Довольный и уставший Джакомо сидел подле меня и улыбался. На его плечах и груди горели яркие полосы, а губы были искусаны в кровь. Я ахнул и, сорвавшись с кровати, принёс ему бокал холодного вина и несколько груш, чтобы он приложил их к ранам. – Это было превосходно, ragazzo, – Джакомо коснулся груши опухшим губами. – Ну и дурак же твой Бессонов! Надеюсь, тебе понравился мой подарок? Я с улыбкой закивал головой, поглаживая полосы от своих ногтей на его груди. – Ах да, – Джакомо откусил грушу и протянул её мне вместе с бокалом вина. – Мы так много общались в последнее время, но я всё время забывал сказать тебе главное. Путешествуя по Венеции, я познакомился с одним учителем пения. Вернее, я сначала сблизился с его женой Клариссой, а потом уже с Джузеппе, но… не это главное. Так вот… этот самый Джузеппе Гальяни – один из самых знаменитых учителей во всей Италии. И знаменит он тем, что помогает заикам излечиться от их болезни. Как-то за кувшином вина мы разговорились, и он сказал, что люди, которые не были немы при рождении, вовсе не утратили способность говорить. У них работает гортань, и они могут издавать звуки. У них есть язык, и они слышат, а стало быть, могут говорить. Просто им это даётся очень тяжело. Так вот… Джузеппе сказал, что нужно попробовать петь слова. Сначала тянуть слоги, потом простые слова, а затем и предложения. Попробуй такой метод, ragazzo! Может быть, тебе это поможет и в нашу следующую встречу, если бог даст нам её, ты назовёшь меня по имени. С отъездом Джакомо пребывание во дворце потеряло для меня всякий смысл. Фикхен всё так же звала меня на балы, которые бывали часты в это время года, но я под разными предлогами старался их избежать. Выбравшись в очередной раз в город, я зашёл в лавку букиниста и купил там самоучитель итальянского. Ещё мне попалась на глаза книга с яркими иллюстрациями, изображающими различные виды Италии. Увидев там картину Венеции, я, не раздумывая, купил эту книгу, потратив почти всё своё жалование. Вечером в свои покои меня позвала Фикхен и за чашечкой чая сообщила новое известие: – Мы переезжаем в Ораниенбаум! – сказала она, довольно улыбаясь. – Елизавета Петровна распорядилась, чтобы мы с супругом жили ближе к ней. А это значит, что в её глазах я снова возвысилась. До императрицы дошли слухи, что Пётр Фёдорович завёл себе любовницу, и ей это не понравилось. Вот Елизавета Петровна и решила, что под её крылышком цесаревич не наделает больших глупостей! Нам дали сроку две недели для переезда. Так что завтра мы едем в Царское, а оттуда в Ораниенбаум. Мне стало грустно. За эти почти двенадцать лет я душой прирос к Царскому селу. С этим местом были связаны мои детские воспоминания. Там жили люди, которые были мне дороги. Максимка, Лизонька, мой крестник Сашенька, тётка Наталья, дед Савелий, конюх Илья. Мои ученики Фома, Костюха и Клим. Отец Владимир, с которым я последнее время очень сблизился. Что меня ждет в этом новом и незнакомом месте? Как отнесётся к нашей дружбе с Фикхен цесаревич, и сможет ли она защитить меня перед мужем? Найду ли я там новых друзей, а главное… не встречу ли я в Ораниенбауме свою грешную любовь – Гришку Бессонова!